Красная звезда над Китаем (Отрывки)

«Красная звезда над Китаем» — книга Эдгара Сноу 1937 года, основанная на его путешествии накануне Второй японо-китайской войны в районы, контролируемые Коммунистической партией Китая (КПК), которые были малоизвестны жителям Запада. Книга оказала влияние на общественное мнение в Китае, поскольку была быстро переведена на китайский язык. Наряду с Перл С. Бак «Земля» (1931) она стала самой влиятельной книгой о Китае на Западе в 1930-х годах. Когда Сноу писал свою книгу, на Запад не поступало достоверных сведений о том, что происходило в районах, контролируемых коммунистами. Другие писатели, такие как Агнес Смедли, довольно подробно писали о китайских коммунистах до Великого похода, но никто из них не бывал у них в гостях и не брал у них интервью.

Статус Сноу как международного журналиста, ранее не связанного с коммунистическим движением, придавал его репортажам достоверность. Яркие картины жизни в коммунистических районах контрастировали с мраком и коррупцией в гоминьдановском правительстве. Многие китайцы узнали о Мао и коммунистическом движении из почти сразу появившихся переводов биографии Мао, а читатели в Северной Америке и Европе, особенно те, кто придерживался левых взглядов, с воодушевлением восприняли информацию о движении, которое они считали антифашистским и прогрессивным.

Вдохновившись этой книгой, тысячи молодых людей присоединились к усилиям КПК, в том числе многие отправились в Яньань. Японские оккупационные силы пытались подвергнуть книгу цензуре, в том числе применяли пытки, чтобы найти китайского издателя книги. «Красная звезда над Китаем» и другие произведения Сноу были запрещены в регионах Китая, контролируемых китайскими националистами. Сноу вносил изменения в текст отчасти для того, чтобы улучшить его, но также в ответ на замечания друзей и рецензентов. Некоторые из них считали, что в своём рассказе о истории КПК Сноу слишком критически отзывался о советской политике, а другие полагали, что он слишком высоко оценивал независимую китайскую стратегию Мао. Сноу смягчил тон, но не отказался от скрытой критики Сталина.

Книгу назвали «журналистским прорывом» и «исторической классикой», а учёный Джулия Ловелл входит в число тех, кто утверждает, что книга сыграла ключевую роль в обеспечении поддержки Мао со стороны Китая и одобрения со стороны Запада. Сам Мао Цзэдун отмечал, что книга

«заслуживает не меньшего уважения, чем Великий Юй, обуздавший наводнения»

Поскольку не удалось найти китайского коммерческого издателя, готового рискнуть и опубликовать текст, в 1938 году КПК основала издательство Fushe Press для перевода и публикации «Красной звезды над Китаем».

Некоторые исследователи, например, Энн-Мари Брэди, утверждали, что Сноу отправлял стенограммы своих интервью на редактирование и утверждение чиновникам КПК и вносил изменения в американское издание в соответствии с требованиями Коммунистической партии США. Также критиковали рассказ Сноу о «Великом походе», в то время как другие утверждали, что он в целом соответствует действительности. Историк китаевед Джон К. Фэйрбэнк согласился с тем, что Сноу использовался Мао, но защищал Сноу от утверждения, что он был ослеплен китайским гостеприимством и обаянием, настаивая на том, что «Сноу сделал все, что мог, как профессиональный журналист».

Ниже приведён перевод двух глав из этой книги («Четыре великих коня» и «Мусульманин и марксист»). В этих главах повествуется о роли, которую сыграли китайские мусульмане (народность хуэй) в китайском повстанческом движении и революции в целом. Можно долго проводить параллели с теми революциями, которые происходили в то время в других уголках земного шара и участия в них мусульман, но прийти к общему знаменателю вряд ли получится.

Позволю себе краткое отступление, чтобы провести исторический ликбез и сравнить роли мусульман в революционном движении разных стран.

На тот момент, да и на сегодняшний день, мусульмане одна из самых презираемых религиозных групп, по сути, мусульманин сегодня для среднестатистического европейца/американца/русского значит тоже, что значил еврей, начиная со средних веков и до нач.20 века. «Дикарь», «террорист» мусульманин, а тогда – еврей, пьющий кровь христианских младенцев. Произошла смена ролей. И если в Испании подчас гражданской войны, марокканцы-мусульмане встали под знамёна фалангистов Франко, то в Китае, учитывая несколько иное положение мусульман (они признавались частью нации в отличие от колонизированных некогда марокканцев), произошёл постепенный переход китайских мусульман на сторону революции. Примерно то же произошло и в Октябрьскую революцию. Если мусульмане колоний (преимущественно Центральная Азия) часто были объединены под эгидой старой знати, то внутри России с первых же часов образовывались такие партии и движения, как «Мусульманский социалистический комитет», «Российская мусульманская коммунистическая партия» (преобразованная после победы революции в мусульманские комитеты РКП(б)) с такими видными деятелями как — М. Вахитов, М. Султан- Галиев и Б. Мансуров. К слову, все последние, проходившие при жизни Ленина, съезды РКП(б), в особенности 12 съезд, как известно, уделяли достаточно много внимания национальному вопросу. К 12 съезду В.И. Лениным была написана статья «К вопросу о национальностях или об „автономизации“». Которая была особенно неудобной для Сталина, считавшего национальный вопрос своей вотчиной. В ней Ленин довольно прозрачно называл его «обрусевшим инородцем», который «пересаливает по части истинно русского настроения», и, несмотря на то, что сам является грузином, ведёт себя, как «истинно великорусский держиморда». На самом съезде председательствующий Л. Б. Каменев упорно пресекал все попытки грузинского коммуниста Б. Мдивани зачитать крупные цитаты из этой статьи. Основатель Российской мусульманской коммунистической партии Мирсаид Хайдаргалиевич Султан-Галиев много сделал для борьбы с великорусским шовинизмом внутри партии (из-за чего его под предлогом работы в Крыму не пустили на 10 съезд РКПб). Развивал идеи национально-освободительных движений народов, не имеющих государственности, в том числе тюркских, монгольских и финно-угорских народов, резко характеризовал колониальное прошлое империй. Выступал на стороне увеличения полномочий национальных автономий и республик, при этом положительно оценивая опыт обретения независимости странами Балтии, Польши и Финляндии. В итоге 28 января 1940 года М. Султан- Галиев был расстрелян за «национал-уклонизм».

Примерно в таком же ключе развивалась и ситуация с китайскими мусульманами (речь в первую очередь идёт про народность хуэй, а не уйгуров с их не менее печальной историей). В последние годы жизни Мао, в ходе ВПКР случился первый инцидент на мусульманских территориях. В городе Шадянь в провинции Юньнань на юго- западе Китая проживало одно из крупнейших в Китае хуэйских сообществ, насчитывавшее в общей сложности около 7200 человек. Во время Культурной революции в рамках кампании по уничтожению «четырёх старых» Народно-освободительная армия закрыла мечети и сожгла религиозные книги. Многие мусульмане создали собственные фракции, чтобы защитить свои права, закреплённые в Конституции Китая. В 1968 году там вспыхнули серьёзные этнические конфликты, которые продолжались с перерывами до начала 1970-х годов. В 1974 году мусульмане хуэй в провинции Юньнань восстали против репрессий, сославшись на свободу вероисповедания. Власть расценила протест как политический, поэтому отправила Народно-освободительную армию для подавления протестующих. В итоге военные убили полторы тысячи мирных жителей. В 1976 году, после окончания Культурной революции, началось расследование инцидента. В 1979 году власть извинилась перед хуэй, выплатив репарации. В современном Китае вновь идет наступление на религиозно-субэтническую идентичность мусульман-хуэй, например, строго контролируется исламская практика (Хадж, молитва и т.д.), сносятся мечети, отличающиеся своим видом от стандартной китайской архитектуры (например, имеющие арабский или персидский колорит или элементы). Пятилетний план по китаизации «нетрадиционных» китайских религиозных объектов был опубликовали в 2018 году. Печально известные трудовые лагеря (существуют примерно с 2013 года), также стали пополняться представителями китайских мусульман (до этого основными обитателями их были уйгуры, казахи, киргизы и др. тюркские этнические меньшинства). А 1 февраля 2020г. в Китае вступил в силу закон «Административные меры для религиозных групп», противоречащий ст. 35 и ст. 36 Конституции КНР. Этот закон ставит всю религиозную жизнь под более жёсткий контроль коммунистической партии, а именно, под контроль Государственного управления по делам религий КНР. Всё это результат политики, проводимой с 16 по 20 съезды КПК (с 2002 по 2022гг.), в ходе которых был сделан упор на ещё больший контроль над общественной жизнью, усиление вертикали власти и сосредоточение её в руках Си Цзиньпина.

Но давайте вернёмся к книге Эдгара Сноу и посмотрим, как всё начиналось. Третья глава «Четыре великих коня» знакомит нас с народностью хуэй (по некоторым мнениям субэтносом), их политическим устройством и историей возникновения. Четвёртая глава «Мусульманин и марксист» рассказывает о непосредственной роли хуэй в революционном движении и их отношении к марксизму.

Саша Дванов

КРАСНАЯ ЗВЕЗДА НАД КИТАЕМ

автор: ЭДГАР СНОУ. Оригинал издан в 1937г. Часть девятая:

С КРАСНОЙ АРМИЕЙ

  • Четыре великих коня
  • Мусульманин и марксист

3.  ЧЕТЫРЕ ВЕЛИКИХ КОНЯ

Можно в шутку сказать, что Чинхай, Нингсия и северный Ганьсу являются прототипом той фантазии Свифта, страны Гуигнгнмов, ибо ими правят сатрапы — Четыре Великих Коня, слава которых широко распространена в Китае. Над упомянутыми территориями власть разделена (или была разделена, до того, как Красные изгнали Гуигнгнмов из значительных частей их владений) между членами семьи генералов Ма. Ма Хун-куэй (Ма Хункуй), Ма-Хун-пин (Ма Хунбинь), Ма Пу- фан (Ма Буфан) и Ма Пу-цзин (Ма Буцин). Слово «Ма», конечно же, означает лошадь.

Ма Хун-куэй — губернатор Нингсия, а его двоюродный брат, Ма Хун-пин, бывший губернатор той же провинции, сейчас правит изменчивым феодальным владением на севере Ганьсу. Они дальние родственники Ма Пу-фана, известного мусульманского лидера Ма Кэ-чина. Ма Пу-фан

унаследовал тогу своего отца и сейчас (1937) является назначенным Нанкином, умиротворяющим комиссаром этой провинции, в то время как его брат, Ма Пу-чин, помогает в Цинхае и, кроме того, эксплуатирует большой участок Ганьсу, который на западе отделяет Цинхай от Нингсия. В течение десяти лет эта далекая страна управлялась как средневековый султанат семьей Ма.

Двое из «Великих Коней» утверждают, что являются дворянами, потомками мусульманской аристократии, которая иногда играла решающую роль в истории северо-западного Китая, и, поскольку кое-что об этой истории необходимо для понимания современных мусульман, и особенно самой семьи Ма, которая так же многочисленна, как и «травы Нингсия» или Смиты американского Запада, мы можем на мгновение остановиться и кратко рассмотреть её.

Братья Ма, как и большинство мусульман в Китае, имеют тюркскую кровь. Ещё в VI веке народ, которого мы теперь знаем как тюрки, стал достаточно могущественным на северо-западной границе Китая, чтобы предъявлять важные требования монархам равнин. За пару столетий они создали империю, простирающуюся от восточной Сибири через часть Монголии и в Центральную Азию. Постепенно они распространялись на юг, и к седьмому веку их Великий хан был принят почти как равный при дворе Ян Ти, последнего императора династии Суй. Это был тюркский хан, который помог генералу Ли Юаню свергнуть императора Ян Ти и основать знаменитую династию Тан, которая в течение трех столетий правила Восточной Азией из Чанъаня (ныне Сяньфу), тогда самой культурной столицей на земле.

К середине 7 века мусульманские мечети уже были построены в Кантоне арабскими торговцами. С приходом к власти толерантной династии Тан религия быстро распространилась по сухопутным путям через тюрок Северо-Запада. Муллы, торговцы, посольства и воины приносили весть из Персии, Аравии и Туркестана, а императоры Тан установили тесные связи с халифатами на Западе. Особенно в IX веке, когда огромное войско уйгурских тюрок (чей великий вождь Щуки еще не родился) были призваны на помощь двору Тан для подавления восстаний, исламизм укрепился в Китае.

После их успеха многие уйгуры были вознаграждены титулами и большими поместьями и поселились на Северо-Западе, а также в провинциях Сычуань и Юньнань.

На протяжении столетий мусульмане упорно сопротивлялись ассимиляции, но постепенно утратили свою тюркскую культуру и много чего переняли из китайской, а также стали более или менее покорны китайскому праву. Тем не менее, в девятнадцатом веке они всё ещё были достаточно сильны, чтобы предпринять две крупные попытки захвата власти: одну в Юньнани, где Ту Вэйсю на некоторое время основал королевство и провозгласил себя султаном Сулейманом; и последнюю в 1864 году, когда мусульмане захватили контроль над всем Северо-Западом и даже вторглись в Хубэй. Последнее восстание было подавлено после кампании, длившейся одиннадцать лет. В то время, когда власть маньчжуров ослабевала, способный китайский генерал Цзо Цзунтан поразил мир, отвоевав Хубэй, Шэньси, Ганьсу и восточный Тибет, и, наконец, повел свою победоносную армию через пустынные дороги Туркестана, где восстановил китайскую власть на этой далекой границе в Центральной Азии.

С тех пор ни одному лидеру не удалось объединить мусульман Китая в успешной борьбе за независимость, но имели место спорадические восстания против китайского правления, с жестокими и кровавыми массовыми убийствами с обеих сторон. Самое серьезное недавнее восстание произошло в 1928 году, когда генерал Фэн Исян был военачальником Северо-Запада.

Именно при Фэне Ву-Ма, или «Пять Ма»1, приобрели значительное влияние и закрепили ядро своего нынешнего богатства и могущества. Хотя теоретически китайцы считают хуэй, или мусульман, одной из пяти великих рас2, в Китае большинство китайцев, похоже, отрицают расовую обособленность мусульман, утверждая, что они были китаизированы. На практике Гоминьдан решительно проводит политику ассимиляции, еще более прямую (хотя, возможно, менее успешную), чем та, которая проводилась в отношении монголов. Официальное отношение Китая к мусульманам, похоже, заключается в том, что они являются «религиозным меньшинством», но не «национальным меньшинством». Однако любому, кто видел их на их собственной территории на северо-западе, совершенно очевидно, что их претензии на расовое единство и право на государственность как народа имеют существенные основания в фактах и истории.

Численность мусульман в Китае, как говорят, составляет около 20 000 000 человек и, по меньшей мере, половина из них сейчас сосредоточена в провинциях Шэньси, Ганьсу, Нингсия, Сычуань и Синьцзян. Во многих районах, особенно в Ганьсу и Чинхае, они составляют большинство, а в некоторых очень больших районах их численность в десять раз превышает численность китайцев. В целом, их религиозная ортодоксия, кажется, варьируется в зависимости от их численности в данном месте, но в доминирующем мусульманском регионе северного Ганьсу и южного Нингсия атмосфера отчетливо напоминает исламскую страну.

1 Ала Чунъин был пятым Ма, но теперь он отстранен от активной роли в результате племенной политики и международных интриг. Свен Хедин дает интересное описание его в книге «Полет большого коня».

2 Это ханьцы (китайцы), маньцы (маньцзы), менгу (монголы), хуэйцы (мусульмане) и цяны (тибетцы).

Можно сказать, что мусульмане — это самый многочисленный народ, оставшийся в Китае, среди которого муфтии и имамы являются истинными арбитрами как светской, так и духовной жизни, а религия — решающим фактором в их культуре, политике и экономике. Мусульманское общество вращается вокруг мен-хуангов и ахунов (амира и муллы), а их знание Корана и тюркского или арабского языков (как правило, не на высоком уровне) придаёт им авторитет. Мусульмане на северо-западе ежедневно молятся в сотнях ухоженных мечетей, соблюдают мусульманские праздники, посты, свадебные и похоронные обряды, отказываются от свинины и опасаются присутствия свиней или собак. Паломничество в Мекку — это заветная мечта каждого, и его часто осуществляют богатые люди и ахуны, тем самым укрепляя свою политическую и экономическую власть. Для большинства из них Турция, а не Китай, по-прежнему кажется родиной, а панисламизм, а не панханизм, – идеалом. Тем не менее, китайское влияние очень заметно.

Мусульмане одеваются как китайцы (за исключением круглых белых шапочек или церемониальных фесок, которые носят мужчины, и белых хиджабов, которые носят женщины), и все говорят по-китайски как на языке повседневной жизни (хотя многие знают несколько слов из Корана). Хотя среди них нередки ярко выраженные тюркские черты, лица большинства практически неотличима от китайцев, с которыми они веками вступали в брак. В силу своего закона, согласно которому любой китаец мужского пола, перед вступлением в брак с мусульманкой, должен не только принять веру, но и быть принятым в мусульманскую семью, отделившись от своих родственников, дети от таких смешанных браков, как правило, вырастают, считая себя совершенно другим «видом», отличным от своих китайских родственников.

Борьба трех направлений среди китайских мусульман несколько ослабила их единство и создала удобный союз с Красной армией для китайских коммунистов, позволивший им работать среди них.

Эти три направления — это Старая школа, Новая школа и Модернистская школа (в переводе с китайского Новая-новая школа). Старая и Новая сформировали своего рода «единый фронт», противостоящий еретической Модернистской школе. Последняя номинально выступает за отказ от многих церемоний и обычаев Ислама и принятие «науки», но ее реальные цели, очевидно, заключаются в уничтожении светской власти духовенства, которую Ма считают неудобной, и, поскольку она поддерживается Гоминьданом, многие мусульмане считают ее целью достижение так называемого «панханизма» — поглощение национальных меньшинств китайцами. На северо- западе четыре Ма являются лидерами этой Ма-центричной школы, и вокруг них сформировались собственные сателлиты, бюрократы и богатые землевладельцы и скотоводы, от которых зависит их режим. И все же «Великие Кони» — это не совсем те люди, от которых можно было бы ожидать руководства реформаторским движением в религии.

Например, рассмотрим Ма Хун-куэя, вероятно, самого богатого и влиятельного из квартета. У него множество жен, говорят, что ему принадлежит около 60 процентов собственности города Нингсия, и он сколотил многомиллионное состояние на опиуме, соли, мехах, налогах и собственных бумажных деньгах. Тем не менее, он доказал, что достаточно современен в одном смысле, когда выбрал свою знаменитую «невесту по фотографии». Привезя секретаря из Шанхая, он поручил ему собрать фотографии подходящих образованных красавиц и сделал свой выбор.

Цена была установлена в 50 000 долларов. Старый Ма арендовал самолет, вылетел из северных пылевых облаков в Сучжоу, где пополнил свой гарем — выпускницей Сучжоуского христианского университета — а затем снова вернулся в Нингсия, словно Аладдин на своем ковре, в пылу публичности. Но хотя это может показаться достаточно очаровательным для случайного человека, сомнительно, что крестьяне и солдаты Ма Хун-куэя в полной мере оценили романтику всего этого, ибо крестьяне знали, откуда взялись 50 000 долларов, а солдаты удивлялись, почему, если у Великого Коня были деньги, чтобы платить за христианскую невесту, он не мог платить им зарплату.

Когда несколько месяцев спустя Красные начали наступление на запад, в территорию Ма на юге Нингсия и севере Ганьсу, возможно, не было ничего удивительного в том, что его войска, которые, как он хвастался, уничтожат «бандитов», оказали незначительное сопротивление. На то были причины.

Здесь я не буду вдаваться в статистические таблицы, но стоит обратиться к важной статье в правительственном бюллетене Нингсия , в которой перечислены сборы, собранные в этой зоне генералом Ма. В их число входят следующие налоги: с продаж, с домашних животных, с верблюдов, с перевозки соли, с потребления соли, с опиумных ламп, с овец, с торговцев, с носильщиков, с голубей, с земли, с посредников, с продуктов питания, со специальной пищи, с дополнительной земли, с древесины, с угля, со шкур, с бойни, с лодок, с орошения, с мельничных жерновов, с домов, с древесины, с помола, с весов, с церемоний, с табака, с вина, с марок, с брака и с овощей. Это не исчерпывает список собранных мелких налогов, но этого достаточно, чтобы предположить, что людям, возможно, нечего бояться со стороны красных.

Метод распределения соли Ма Хун-куэя был уникальным. Соль не только была монополией, но и каждый человек был обязан покупать полфунта в месяц, независимо от того, мог ли он её потреблять или нет. Перепродажа была запрещена; частная торговля солью каралась поркой или

даже смертью. Другие меры против соли, против которых протестовали жители, включали: сбор 30% налога с продажи овцы, коровы или мула, 25% налог на владение овцой, долларовый налог на забой свиньи и 40% налог на продажу бушеля пшеницы.

Но, вероятно, наибольшее неприятие вызывал призыв генерала Ма. В его распоряжении было около 40 000 солдат (вместе с войсками Ма Хун-пина) и неопределенное количество «охранников ворот», которые патрулировали многочисленные города, окруженные стенами. Почти все они были призывниками. Каждая семья с сыновьями должна была вносить свой вклад или нанимать замену, стоимость которой выросла примерно до 150 долларов. Бедняки могли взять эту сумму в долг — под 40–60 процентов годовых — в ломбарде, обычно принадлежащем одному из Ма.

Солдаты не только не получали жалованья, но и должны были сами обеспечивать себя едой и одеждой. Ма, очевидно, не тратил деньги впустую, за исключением невест.

Чрезмерное налогообложение и задолженность вынудили многих фермеров продать весь свой скот и бросить свои земли. Большие территории были скуплены чиновниками, сборщиками налогов и кредиторами по очень низким ценам, но большая их часть оставалась пустынной землей, поскольку не удавалось найти арендаторов, готовых работать под налоговым бременем и арендной платой. Происходило ускорение концентрации земли, скота и капитала, а также значительное увеличение числа наемных сельскохозяйственных рабочих. В одном из районов, где проводилось расследование, было установлено, что более 70 процентов фермеров имели долги, а около 60 процентов жили на продовольствии, купленном в кредит. В том же районе 5 процентов населения владели от 100 до 200 770 000 унций земли, от двадцати до пятидесяти верблюдов, от двадцати до сорока коров, от пяти до десяти лошадей, от пяти до десяти телег и имели торговый капитал от 1000 до 2000 долларов, в то время как около 60 процентов населения владели менее чем 15 7710 унциями земли, не имели скота, кроме одного-двух ослов, и имели среднюю задолженность в размере 35 долларов и 366 фунтов зерна — намного больше средней стоимости своей земли.

Наконец, существовало подозрение, что Ма Хун-куэй интригует, стремясь заручиться поддержкой японцев против красных.

В городе Нингсия была создана японская военная миссия, и генерал Ма дал им разрешение на строительство аэродрома к северу от города, на территории Алашаньской Монголии (позже японцы были вынуждены отказаться как от своей миссии, так и от своего аэродрома. В 1937 году японцы заявили о своей лояльности Центральному правительству). Некоторые мусульмане и монголы опасались реального вооруженного японского вторжения.

Если бы ситуация была иной, когда прибыли красные, сомнительно, что они добились бы значительного прогресса в борьбе с мусульманами. Однако войска Ма мало интересовались боевыми действиями, и лишь 5 процентов населения имели большое значение в сопротивлении. Но Коммунистам все еще предстояло преодолеть естественное отвращение мусульман к сотрудничеству с китайцами и предложить им подходящую программу. Красные изо всех сил старались этого добиться, поскольку стратегическое значение мусульманских территорий было очевидным. Они занимали широкую полосу на северо-западе, которая контролировала дороги в Синьцзян и Внешнюю Монголию — и прямой контакт с Советской Россией. Как сами коммунисты это видели: «На северо-западе проживает более десяти миллионов мусульман, занимающих чрезвычайно важное положение. Наша нынешняя миссия и ответственность — защищать северо- запад и создать антияпонскую базу в этих пяти провинциях, чтобы мы могли более эффективно возглавить антияпонское движение всей страны и работать над немедленной войной против

Японии. В то же время, в развитии нашей ситуации мы можем установить связи с Советским Союзом и Внешней Монголией. Однако было бы невозможно выполнить нашу миссию, если бы мы не смогли привлечь мусульман на нашу сторону и на антияпонский фронт» (“Проблема мусульман’, стр. 2, 1-й армейский корпус, Пол. Департамент, 2 июня 1936 года).

Коммунистическая работа среди мусульман началась несколько лет назад на северо-западе. В начале 1936 года, когда красная армия продвигалась через Нингсия и Ганьсу к Желтой реке, авангард молодых мусульман уже вел пропаганду среди войск Нингсия, призывая к свержению

«приспешника Гоминьдана» и «предателя мусульманства» Ма Хун-куэя, и некоторые из них лишались за это голов. Вот основные обещания, которые красные дали им:

-Отменить все дополнительные налоги.

-Содействовать формированию автономного мусульманского правительства.

-Запретить призыв на военную службу.

-Отменить старые долги и займы.

-Защитить мусульманскую культуру.

-Гарантировать свободу вероисповедания для всех течений.

-Помочь создать и вооружить антияпонскую мусульманскую армию.

-Помочь объединить мусульман Китая, Внешней Монголии, Синьцзяна и Советской России.

Здесь почти каждый мусульманин мог найти что-то привлекательное. Даже некоторые из ахунов увидели в этом возможность избавиться от Ма Хун-куэя (наказав его за поджог мечетей старой и новой школ), а также шанс осуществить давнюю мечту — восстановить прямые контакты с Турцией через Центральную Азию. К маю коммунисты заявляли, что достигли того, что скептики считали невозможным. Они хвастались тем, что создали ядро китайской мусульманской Красной армии.

4.  МУСУЛЬМАНИН И МАРКСИСТ

Однажды утром я отправился с англоговорящим членом штаба Сюй Хай-Дуна посетить мусульманский учебный полк, приданный 15-му армейскому корпусу. Он располагался во дворе мусульманского купца и чиновника — толстостенное здание с мавританскими окнами, выходящими на мощёную улицу, по которой проходили ослы, лошади, верблюды и люди.

Внутри было прохладно и чисто. В каждой комнате в центре кирпичного пола находилось место для цистерны, соединённой с подземным стоком, для омовения. Практикующие ортодоксальные мусульмане совершают омовение пять раз в день, но, хотя эти солдаты были верны своей вере и очевидно, пользовались цистерной, я понял, что они не сторонники крайностей. Тем не менее, у них, безусловно, были самые чистые привычки из всех солдат, которых я видел в Китае, и они тщательно воздерживались от национального жеста плевания на пол.

Красные организовали на фронте два учебных полка мусульман, оба набранные в основном из бывших войск Ма Хун-куэя и Ма Хун-пина. Они были выше и крепче китайцев, имели более густую бороду и более темную кожу, некоторые из них были очень красивы, похожи на тюрков, с большими черными миндалевидными глазами и острыми кавказскими чертами лица. Все они

носили большой меч Северо-Запада и искусно демонстрировали различные удары, которыми можно одним быстрым ударом сбить голову врага.

Карикатуры, плакаты, карты и лозунги покрывали стены их казарм. «Долой Ма Хун-куэя!»,

«Упраздним правительство Гоминьдана Ма Хун-куэя!», «Противостоим Японии строительству аэродромов, картографии и вторжению в Нингсия!», «Создадим независимое правительство мусульманского народа!» «Построим свою собственную антияпонскую мусульманскую Красную Руку!» Такие призывы привлекали мусульман, следовавших за коммунистами, и ответы, данные мне мусульманскими солдатами относительно причин их вступления в ряды красных, вращались вокруг них как вокруг главных вопросов.

Из этого можно сделать вывод, что среди солдат генерала Ма Хун-куэя существовало некоторое недовольство (несомненно, несколько преувеличенное красными), и, похоже, это недовольство разделяли и крестьяне Нингсия. Помню, как однажды утром я остановился по дороге, чтобы купить дыню у мусульманского фермера, у которого весь склон холма был ими засажен. Он был очаровательным стариком-крестьянином с радостным лицом, весёлым нравом и красивой дочерью, я остался и купил три дыни. Я спросил его, действительно ли чиновники Ма Хун-куэя так плохи, как утверждают красные. Он комично вскинул руки в негодовании, похрустывая арбузными семечками между деснами.

«Ай-я! Ай-я! Ай-я!» — закричал он. «Ма Хун-куэй, Ма Хун-куэй! Облагает нас налогами до смерти, похищает наших сыновей, сжигает и убивает! Ма-ти Ма Хунг-куэи!» Этим последним выражением он подразумевал, что даже если бы вы осквернили его мать, это было бы слишком хорошо для него. Все во дворе смеялись над волнением старика. Мусульманские солдаты в рядах красных изначально были завоёваны подрывной пропагандой, проводимой среди войск Ма, и политическими лекциями, когда они достигли лагеря красных. Я спросил одного командира, почему он присоединился.

«Чтобы сражаться с Ма Хун-куэем, — сказал он. — Жизнь слишком горька для нас, хуэй-мин, под командованием Ма Хун-куэя. Ни одна семья не в безопасности. Если в семье двое сыновей, один из них должен присоединиться к его армии. Если в ней трое сыновей, двое должны присоединиться. Нет спасения,— если только вы не богаты и не можете заплатить налог на замену. Какой бедняк может себе это позволить? Мало того, каждый человек должен приносить свою одежду, а его семья должна оплачивать его еду, огонь и освещение. Это обходится в несколько десятков долларов в год.

Хотя эти красные мусульманские полки были сформированы менее чем за полгода, они уже достигли, казалось, значительного «классового сознания». Они читали или слушали «Манифест Коммунистической партии», краткие уроки по «Классовой борьбе» и ежедневные политические лекции в марксистском стиле о насущных проблемах мусульманского народа. Это обучение им давали не китайцы, а мусульманские члены Коммунистической партии — люди, прошедшие партийную школу красных. Более 90 процентов войск Ма Хун-куэя были совершенно неграмотны, и большинство мусульманских новобранцев в Красную армию вообще не умели читать, когда вступали в ряды, но теперь они знали по несколько сотен иероглифов и могли изучать простые уроки, которые им давали. Из своих двух учебных полков коммунисты надеялись подготовить кадры для большой мусульманской Красной армии, чтобы защищать автономию. Мусульманская республика, о создании которой они мечтали на северо-западе. Уже почти 25 процентов этих мусульман вступили в Коммунистическую партию.

С лозунгом об автономии мусульманское население, естественно, соглашалось, поскольку это было их требованием на протяжении многих лет. Верило ли большинство из них в искренность действий красных? Их обещания — это совсем другое дело. Я сомневался в этом. Годы жестокого обращения со стороны китайской армии и расовая ненависть между ханьцами и хуэйцами (китайцами и мусульманами) оставили среди них глубокое и оправданное недоверие к мотивам всех китайцев, и было невероятно, что коммунистам удалось сломить этот мусульманский скептицизм за такое короткое время.

Такие мусульмане, которые сотрудничали с красными, вероятно, имели свои собственные причины. Если китайцы предлагали им помощь в изгнании Гоминьдана, в создании и оснащении собственной армии, в получении самоуправления и в разграблении богатых (они, несомненно, говорили себе это), они были готовы воспользоваться этой возможностью, — а позже, использовать эту армию в своих целях, если красные не выполнят своего обещания. Но из дружелюбия крестьян и их готовности к организации под руководством красных стало очевидно, что их программа обладала явной привлекательностью, и что их тщательная политика толерантного отношения к мусульманским ценностям произвела впечатление даже на самых подозрительных крестьян и ахунов.

Среди самих солдат казалось, что часть исторической расовой вражды преодолевается или постепенно трансформируется в классовый антагонизм. Так, когда я спросил нескольких мусульманских солдат, считают ли они, что хуэйский и ханьский народы могут сотрудничать при советской форме правления, один ответил:

«Китайцы и мусульмане — братья; у нас, мусульман, тоже есть китайская кровь; мы все принадлежим к Та Чжун-Го [Китай], и поэтому зачем нам воевать друг с другом? Наши общие враги — помещики, капиталисты, ростовщики, наши деспотичные правители и японцы. Наша общая цель — революция».

«Но что, если революция вмешается в вашу религию?»

«Никакого вмешательства нет. Красная Армия не вмешивается в мусульманское богослужение».

«Ну, я имею в виду, что если некоторые ахуны [муллы] — богатые землевладельцы и ростовщики, не так ли? Что, если они выступят против Красной Армии? Как бы вы с ними поступили?»

«Мы бы убедим их присоединиться к революции. Но большинство ахунов не богаты. Они сочувствуют нам. Один из наших командиров рот был ахуном».

«Тем не менее, предположим, что некоторых ахунов не удастся убедить, и они присоединятся к Гоминьдану, чтобы противостоять вам?»

«Мы бы их наказали. Они были бы плохими ахунами, и народ потребовал бы их наказания».

Тем временем в 1-м и 15-м армейских корпусах велась интенсивная подготовка солдат с целью ознакомления их с коммунистической политикой в отношении мусульман и их усилиями по созданию «Единого фронта Хуэй-Хань».

Я присутствовал на нескольких политических заседаниях, на которых солдаты обсуждали

«мусульманскую революцию», и они были довольно интересными. На одном из заседаний состоялись долгие дебаты, особенно по земельному вопросу. Некоторые утверждали, что Красная

армия должна конфисковать земли крупных мусульманских землевладельцев; другие выступали против.

Затем политический комиссар кратко изложил позицию партии, объяснив, почему мусульманам необходимо самим провести свою земельную революцию, возглавляемую сильной революционной организацией, имеющей базу в мусульманских массах.

Другая рота рассмотрела краткую историю отношений между мусульманами и китайцами, а другая обсуждала необходимость строгого соблюдения правил поведения, которые были выданы всем солдатам, дислоцированным в мусульманских районах. Последние предписывали, что красные солдаты не должны:

-входить в дом мусульманина без его разрешения;

-причинять вред мечети или имаму любым способом;

-говорить «свинья» или «собака» мусульманину или спрашивать их, почему они не едят свинину;

-называть мусульман «малой верой», а китайцев «большой верой».

Также Эдгар Сноу в 5 главе «Жизнь красного бойца» 8 части этой книги пишет: «В каждой роте и в каждом полку был Ленинский клуб, и здесь сосредоточилась вся общественная и “культурная” жизнь. Полковые ленинские комнаты были лучшими в части, но это мало о чем говорит; то, что я видел, всегда было грубым, самодельным сооружением, и интерес, который они вызывали, был обусловлен деятельностью человека в них, а не их обстановкой. У всех были портреты Маркса и Ленина, нарисованные талантливыми ротными или полковыми художниками. Подобно некоторым китайским изображениям Христа, они, как правило, имели ярко выраженную восточную внешность: глаза были похожи на швы, а лбы либо были выпуклыми, как у Конфуция, либо вообще отсутствовали. Маркса, чье китайское прозвище — Ма Ке-ссу, красные солдаты прозвали “Ма Да Ху-цзы”, или “Ма Большая Борода”. Казалось, они испытывали к нему благоговейный трепет. Особенно это касалось мусульман, которые, по-видимому, были единственными людьми в Китае, способными не только отращивать пышные бороды, но и ценить их».

Помимо этих усилий по разумному объединению всей армии за мусульманской политикой красных стояла непрестанная пропаганда среди крестьян. Два мусульманских учебных полка руководили этой пропагандой, но роты Красной Армии также отправляли свои пропагандистские корпуса из дома в дом, разъясняя коммунистическую политику и призывая крестьян к организации; армейские театральные кружки гастролировали по деревням, ставя мусульманские пьесы, основанные на местных ситуациях и событиях истории и призванные «возбудить» население; распространялись листовки, газеты и плакаты, написанные на китайском и арабском языках; и часто созывались массовые собрания для формирования революционных комитетов и деревенских советов. Крестьянам, китайцам или мусульманам, приходилось прилагать огромные усилия, чтобы избежать индоктринации хотя бы в какой-то степени. Это, безусловно, была

«система», — но, похоже, она работала. К июлю несколько десятков Мусульманских общин в Нингсия избрали сельские советы и направили делегатов к Юй Ван Пао для переговоров с мусульманскими коммунистами, находившимися там. Четыре месяца спустя Четвертый фронт Красной Армии должен был пересечь Желтую реку, продвинуться более чем на двести миль дальше на запад и достичь Сючжоу, на территории Ма Пуфана, расположенного вдоль главной

дороги на Синьцзян. Их стремительное продвижение в значительной степени было обусловлено хорошими отношениями, установленными на этом раннем этапе с мусульманским народом. Одно из наиболее значительных событий в развитии этих отношений произошло во время моего пребывания в Нингсия. В начале сентября в Нингсия был достигнут достаточный прогресс, чтобы созвать собрание более чем 300 мусульманских делегатов от советских комитетов, избранных деревнями, находившимися тогда под контролем Красной Армии. Среди них были несколько ахунов, учителей, торговцев и два-три мелких землевладельца, но в основном это были бедные крестьяне, представители более состоятельного класса бежали с приходом «ханских бандитов».

На собрании делегатов был избран председатель и временный мусульманский советский правительственный комитет. Они приняли резолюции о сотрудничестве с Красной Армией и принятии её предложения помочь в создании антияпонской мусульманской армии и немедленном начале организации китайско-японского союза единства, лиги бедняков и массового антияпонского общества.

Теперь последним пунктом повестки дня этого исторического небольшого съезда — и, подозреваю, самым важным для тамошних крестьян — было решение вопроса о контроле над сборщиком налогов Гоминьдана. Этот человек, очевидно, нажил себе значительную вражду ещё до прихода красных, а после этого бежал в место под названием Чанцзя-Ча, в одну из соседних горных деревень, и там продолжал собирать налоги. Утверждалось, что он удвоил свои сборы, — и заявил, что это произошло из-за правил нового Красного правительства, которое, как он утверждал, представлял! Но мусульманские фермеры узнали, что красные не назначили сборщиков налогов, и полдюжины из них схватили этого негодяя и привели его в Юйванпао для массового суда.

Моя личная реакция на эту историю заключалась в том, что любой человек, у которого хватило наглости притвориться самозванцем в такой роли в такое время, обладал талантами, которые следует сохранить. Мусульмане думали иначе.

При принятии делегатами решения о его казни не было ни одного голоса против. Но он был единственным гражданским лицом, расстрелянным за те недели, что я провел в Юйванпао.