Нариман Нариманов
Часть первая
1
Жаркий летний день был на исходе; заходящее солнце ещё золотило последними лучами вершины деревьев; листва чуть трепетала от лёгких прикосновений ветерка. Наступал чудесный вечер.
Под деревом прямо на траве сидел молодой студент. Он был хорош собой, свежее, приятное лицо дышало умом, но взгляд его выдавал затаённую печаль. Что же случилось, что ввергло в бездну отчаяния этого юношу? Почему в такой безысходной тоске сидит он один на опушке леса? Рассказать об этом мог бы лишь сам студент да разве ещё тоненькая тетрадочка, которую он держал в руках.
Солнце склонялось всё ниже, и вечер вступал в свои права. Свежая зелень высоких трав, птичьи голоса в густых деревянных кронах, звонкое журчанье ручьев, прохладный лесной воздух — всё настраивало душу на блаженный и умиротворенный лад.
А если бы в такой чудесный вечер здесь же, в лесу, на зелёной траве, увидать красивую девушку — тогда, ты сам понимаешь, читатель, картина была бы завершена.
Бахадур так звали студента — долго записывал что-то в свою тетрадку, потом поднял голову, осмотрелся и вдруг вздрогнул: неподалёку под дикой яблоней с книжкой в руках, привольно растянувшись на траве, лежала прелестная, как только что народившаяся луна, молоденькая девушка. Было жарко, и девушка, в блаженной истоме, чуть приоткрыла белоснежную грудь. Она читала и время от времени рассеянно поглядывала по сторонам.
Онемев от восхищения, юноша жадно смотрел на красавицу, но девушка по-прежнему не замечала его присутствия. Так прошло несколько минут. Потом девушка достала спрятанные на груди часы, взглянула на них и быстро вскочила на ноги. Она шла прямо на юношу. Он хотел было спрятаться, но незнакомка уже заметила его. Проходя мимо, девушка внимательно взглянула на него — и от этого взгляда сердце Бахадура забилось быстрее, а в голове закружился вихрь бессвязных, отрывочных мыслей.
Эта случайная встреча в лесу, без свидетелей, естественно, взволновала обоих, — оба смутились. Студент долго смотрел ей вслед… Потом пошёл той же дорогой.
Дойдя до базара, он вспомнил, что ему нужно купить сукна, и зашёл в одну из лавок.
— Милости просим, молодой человек, — приветливо обратился к нему хозяин. — Что прикажете?
— Покажите, будьте добры, чёрное сукно.
— Вот, пожалуйста. — Хозяин ловко развернул перед ним штуку чёрного сукна. — Великолепный товар!
— Действительно, материал превосходный. Почём?
— Четыре рубля аршин. Дешевле дешёвого.
— Да, недорого. Два с половиной аршина, пожалуйста.
Хозяин отмерил сукно, завернул покупку в бумагу и, протягивая свёрток студенту, спросил:
— Позвольте полюбопытствовать, вы, случайно, не студент?
— Да, студент.
— И много вас здесь, студентов?
— Нет, всего трое.
— А мусульман среди вас не найдётся?
— Есть один.
— А не знает ли он случайно персидский язык?
— Почему же, знает.
— Неужели?!—обрадовался хозяин. — Тогда, если вас не очень затруднит, познакомьте меня с ним, молодой человек! Я буду вам весьма признателен.
Студент помолчал минутку, потом взглянул на собеседника. — Да, видите ли, речь, собственно, идёт обо мне самом. Я к вашим услугам. Моё имя Бахадур.
— Ах вот как?! Замечательно, разрешите в таком случае представиться. Осипян, — проговорил хозяин лавки, протягивая Бахадуру руку.
— Простите меня, но зачем вам, собственно, человек, знающий персидский язык?—осведомился Бахадур.
— Видите ли, молодой человек, дочь у меня окончила институт. По-турецки то она говорит и пишет неплохо, а теперь вот задумала ещё персидский изучать— вынь да положь ей учителя персидского языка. А где я его возьму? Хоть караул кричи. Это мне просто повезло, что я с вами познакомился. Вы как раз тот человек, который нам нужен.
Бахадур промолчал.
— Ну что ж! — сказал он затем. — Надеюсь быть вам полезным.
— Вот и прекрасно. —Осипян взял Бахадура за руку.
— Когда же вы к нам пожалуете?
— Когда вам будет угодно.
— Коли так, завтра к обеду прошу прибыть. Только вот адреса вы не знаете, так уж не сочтите за труд прийти сюда, вместе с вами и отправимся.
Когда Бахадур простился с хозяином и вышел из лавочки, уже совсем стемнело. Дома он сразу же зажёг свечу и, по обыкновению, развернул газету. Прочитав статью о мусульманской культуре, Бахадур долго раздумывал о чём-то, потом взял карандаш и стал записывать свои замечания.
Кончив писать, он положил карандаш и принялся не спеша укладываться спать. Но сон не приходил — множество мыслей одолевали Бахадура, не давая уснуть.
О чём же думал молодой студент? Может быть, вспоминая о Петербурге, он размышлял о науках, которые изучал в университете? Нет, не этим был сейчас поглощён Бахадур. Три предмета занимали его воображение: положение нации (он только что прочитал об этом в газете), девушка, которую он встретил в лесу, и, наконец, та, другая, неизвестная армянка, которую ему предстоит учить персидскому языку. «Вот если бы моей ученицей оказалась та девушка, которую я встретил в лесу…» — мелькнуло вдруг в голове у Бахадура. Но он тотчас же отбросил эту пустую мечту, обругав себя фантазёром: «Разве такое бывает!»
И юноша снова стал раздумывать о молодой армянке, которой вдруг пришло в голову изучать персидский язык. «Что это за нация такая—армяне, просто диву даёшься. Ну на что, спрашивается, девушке персидский язык? И зачем она турецкий выучила?..» — думал Бахадур, засыпая…
Отец Бахадура происходил из старинного бекского рода и жил прежде на доходы от своего имения, но потом наделал долгов, и ему пришлось продать почти всё. От распродажи уцелел только небольшой клочок земли стоимостью каких-нибудь две тысячи, принадлежавший матери Бахадура. И поэтому, хотя Бахадур был единственным сыном ему, не в пример другим молодым бекам, приходилось рассчитывать только на свои силы, а отнюдь не на отцовские деньги.
Бахадур учился в пятом классе гимназии, когда умер отец; прошло немного времени—скончалась и мать.
Рано потеряв родителей, Бахадур должен был теперь подумать о многом: он остался совсем без средств и в то же время очень хотел учиться. Неизвестно, что бы делал осиротевший подросток, если бы не друзья, которые очень любили доброго, славного Бахадура. Когда на него обрушилось несчастье, ему по-настоящему помогли — только благодаря вмешательству друзей Бахадуру удалось окончить гимназию.
Получив аттестат, Бахадур решил продать оставшуюся землю и поступить в университет: он ни за что на свете не хотел бросать учёбу. Однако друзья отсоветовали ему делать это. «Земля тебе ещё понадобится, — говорили они. — Обойдёшься и так». И правда, в Петербурге Бахадур устроился неплохо: он раздобыл себе уроки и зарабатывал рублей сорок в месяц — при его скромности этого хватало. Юноша умудрялся даже помогать одному из товарищей. Так прошло три года; перейдя на четвёртый курс, Бахадур вместе с несколькими однокурсниками приехал на летние каникулы в Манглис.
2
Бахадур ещё умывался, когда старуха хозяйка позвала его пить чай. Он быстро покончил с умыванием и пошёл на хозяйскую половину. Выпив там два стакана, он вернулся к себе, просмотрел газету, оделся и отправился к своему новому знакомому — Осипяну. Тот приветливо встретил Бахадура.
Осипян был из богатых и знатных тифлисских армян. Отец его слыл культурным человеком, он даже учил сына в гимназии. Но отец умер, и восемнадцатилетнему Юсифу, его единственному сыну и наследнику, пришлось забыть о науках.
Через несколько лет Юсиф встретил девушку, умную, образованную, полюбил её и женился. Старшая дочь их Салима, родившаяся на третьем году брака, давно уже была замужем —семнадцати лет она вышла за одного манглисца. После Салимы родились ещё трое: сын и две дочери. Самой любимой была младшая, Сона, — милая, умная, красивая девочка. Сона начала учиться с восьми лет. Ей повезло — учительница Соны оказалась хорошим педагогом. Сона училась легко. Поступив позднее в Институт благородных девиц, девочка радовала учителей своими способностями: к пятнадцати годам она уже свободно владела несколькими языками — хорошо знала русский и французский языки, изучила турецкий. О родном языке, конечно, и говорить не приходится. Через несколько лет Сона с отличием окончила институт. Многие делали предложение образованной и богатой невесте, но младшая дочка Юсифа не помышляла о замужестве: она решила отдать всю жизнь своему народу — пером служить ему.
К этому времени Юсиф переехал в Манглис, открыл здесь магазин, купил землю, выстроил хороший дом… Осенью сюда перебралась вся семья. В Манглисе это было самое плохое время. Уже чувствовалось холодное дыхание зимы: листья на деревьях желтели, дачники разъезжались. Соне было грустно и одиноко — в Манглисе друзей у неё не было. Но прошла зима, затихли вьюги и метели, Манглис оделся в зелёный бархат, и Сона почувствовала себя как соловей, вырвавшийся из клетки. Наступили Зоркие дни, в Манглис съезжались все его летние обитатели, появились знакомые, и Сона все дни проводила в саду или в лесу. Она очень любила лето в Манглисе.
Бахадур и Юсиф дружески беседовали в большой, красиво обставленной гостиной. Беседа затянулась, и Бахадур уже подумывал, что пора бы появиться его ученице— ему не терпелось увидеть эту девушку.
А Сона уже второй час вертелась перед зеркалом, придирчиво разглядывая себя. Наконец, уже совершенно одетая, она заглянула в гостиную и, увидев своего будущего учителя, удивлённо подумала: «Какое знакомое лицо!» Немного погодя Сона вместе с матерью вышла к гостю. Юсиф тотчас же поднялся и по всем правилам представил женщин Бахадуру.
Узнав в будущей ученице лесную незнакомку, Бахадур пришёл в замешательство. Юноша сразу же вспомнил, как она лежал, а в густой траве, с открытой грудью, и глаза у него вспыхнули. Девушка почувствовала его смущение.
— Очень рада с вами познакомиться, — с улыбкой обратилась к гостю мать Соны.
— Поверьте, это самые лучшие часы в моей жизни, сударыня, — любезно ответил ей Бахадур, бросив взгляд на Сону. Девушка ответила лёгким поклоном, стараясь не выдать удовольствия, которое доставили ей слова студента.
— Ну, — сказал Юсиф Бахадуру, — да благословит бог нашу дружбу! Надеюсь, ближайшие три летних месяца вы погостите у нас?
Бахадур чрезвычайно обрадовался неожиданному предложению, но и виду не показал, только вежливо поклонился хозяину:
— Покорнейше благодарю.
В два часа подали обед. Юсиф пригласил Бахадура в столовую. Во главе стола сидел Юсиф. Бахадура посадили по правую руку от хозяина. Машо и Сона сидели слева от гостя. На столе было всё, что только можно пожелать.
Обед затянулся — общий, интересный для всех разговор о судьбах нации удержал их за столом дольше обычного. С особым увлечением говорила на эту тему Сона — голос её звенел, как соловьиная трель…
После обеда Бахадура отвели в его комнату — гостю нужно было отдохнуть. В шесть часов слуга принёс ему умыться. Когда вечером на террасе пили чай,Юсиф предложил Бахадуру завтра же перебираться. Бахадур простился со своими новыми знакомыми и, окрыленный, вернулся домой.
3
На следующий день в девять часов утра посланный Осипяном слуга уже ждал Бахадура. Юноша рассчитался с хозяйкой, передал слуге свои нехитрые пожитки и отправился к Юсифу.
Издали завидев на балконе Сону, Бахадур почувствовал, как у него радостно ёкнуло сердце. Сона тоже переменилась в лице. Бахадур подошёл к девушке, и та, улыбнувшись, пожала его руку своей нежной белой рукой. Бахадур почувствовал какой-то особый смысл в её рукопожатии. Да и всё в то утро для Бахадура было полно особого значения — всё дышало пробуждающейся любовью.
Подали чай.
После чая хозяйка дома попрощалась со студентом и отправилась по своим делам. Прислуга была занята уборкой, ребятишки убежали в сад. Молодые люди остались дни. Они ещё немного поговорили в столовой, потом девушка пригласила Бахадура в другую комнату.
В красиво убранной светлой комнате на подоконнике, среди бесчисленных цветов, заливались соловьи. В одном углу стояла кровать с подушками лебяжьего пуха, в другом — стол, несколько стульев и умывальник.
— Это ваша комната, — сказала Сона.
Бахадур поклонился.
В это время слуга доложил, что вещи Бахадура доставлены, и Сона велела принести их. Бахадур стал разбирать свои пожитки, а девушка занялась хозяйством.
Вечером Бахадур, по обыкновению, достал свою тетрадочку и записал туда что-то.
На следующий день приступили к занятиям. В несколько недель Бахадур научил Сону наиболее употребительным словам и прошёл с ней несколько уроков по книге. Сона оказалась очень способной и вскоре уже могла отвечать на вопросы Бахадура по-персидски.
Однажды на уроке, когда разговор коснулся нации, Бахадур вздохнул и негромко сказал по-персидски: «Бедная моя нация! Несчастный народ!» Сона не разобрала его слов, но заметила, что, когда он произносил их, выражение лица у него было необычное. Она с тревогой взглянула на учителя:
— Что вы сказали, Бахадур-бек? Я не поняла. Вы так тяжело вздохнули… О чём?
— Извините, Сона-ханум, — чуть помедлив, ответил Бахадур, — не тревожьте своего сердца, не расспрашивайте меня, это всё не имеет к вам никакого отношения!
— Нет, нет, Бахадур-бек, —горячо возразила девушка, — меня интересует всё, что вы говорите, всё, о чём думаете! Прошу Вас, ничего от меня не скрывайте!
— Но, право же, это не имеет к вам решительно никакого отношения, Сона-ханум! — Если вы не расскажете мне сейчас же обо всём, что вас волнует, я потеряю к вам доверие! Неужели вы не понимаете, что таково женское сердце! Нет, серьёзно, Бахадур-бек, если вы не скажете мне…
— Сона-ханум!.. Вы прекрасно знаете, я не стану скрывать ничего, что имеет для вас какое-то значение. Но то, что волнует меня сейчас, настолько чуждо вам… Ну хорошо, я скажу— я думал о своей нации. К чему вам это? А я всякий раз, как вспоминаю… сразу же грудь теснить начинает… Простите, встревожил вас, сам того не желая. Но я вас прошу, не думайте вы об этом, пусть это будет моя забота. И не обращайте внимания на мои вздохи — это я так, по привычке…
— Ах, Бахадур-бек, я очень прошу вас, не скрывайте от меня своих мыслей. О чём бы вы ни думали, чем бы ни огорчались, говорите мне всё. Иначе вы обидите меня своим недоверием.
— Этого я ни в коем случае не хотел бы. Но если уж вы непременно хотите знать, извольте: я произнёс слово «нация», и слово это в который раз всколыхнуло во мне всё те же думы, тяжёлые, безрадостные.
Наступило молчание. Сона оглянулась по сторонам и, убедившись, что они одни, сжала руку Бахадура:
— Никогда впредь не скрывайте от меня ничего, ладно? Ведь я ваша единомышленница, Бахадур-бек. Но объясните, однако, почему вы вздохнули при упоминании о своей нации?
— Разве это непонятно? Разве вы не знаете, что моя нация отстала от всех других! — А почему это произошло, почему она отстала, как вы считаете? — спросила Сона, откладывая в сторону книгу.
— А может ли, дорогая Сона-ханум, не отставать нация, которая не заботится о развитии наук, о просвещении?
— Это верно, но об этом прежде всего должно заботиться духовенство: народ так верит моллам.
— Вот в том-то и дело. Народ слепо верит моллам, и только им; мусульманин выполняет всё, что приказывает молла. Но как раз это и разрушает нацию. И даже самую нашу религию — ислам. Один из мусульманских философов сказал как-то: «Если бы пророк Мухаммед взглянул теперь на своих последователей, не узнал бы той веры, которую основал когда-то». И он прав, этот философ.
Бахадур закурил.
После недолгого размышления Сона заметила:
— Это очень сложный вопрос. Действительно, в чём же причина того, что мусульманские нации и мусульманские государства так сильно отстали? Мне тоже приходилось читать, что ислам тормозит развитие науки.
Бахадур взглянул на Сону и улыбнулся:
— Сона-ханум! К решению этого сложного вопроса надо подходить осторожно. Безусловно, у всех наций во все времена служители культа были противниками науки. Но тем не менее многие христианские нации оказались всё-таки на пути к прогрессу. Чем же это можно объяснить? А дело в том, что хотя у христиан духовенство всегда было противником науки, зато государи, государство было в постоянной борьбе с духовенством.
Духовенство всегда стремилось жить по старым законам, держать человечество в темноте и невежестве, а государи, светские правители, в соответствии с требованиями времени, выдвигали новые законы, новые формы общественной жизни, тем самым направляя нацию по пути прогресса.
И борьба эта привела к тому, что христианский мир в постоянной, упорной борьбе с духовенством постепенно освобождался от оков религии. Не то у нас. Как бы внимательно вы ни наблюдали за миром ислама, вы этой внутренней борьбы не обнаружите. Причина проста: у мусульман халиф является не только руководителем церкви, но и главой государства.
Падишах, он же халиф, то есть высшее духовное лицо в государстве, желая или не желая того, закрывает обществу путь к прогрессу. Какое безумие, например, что турецкий султан до сих Вор является одновременно главой церкви. Мало того: законы, регулирующие повседневную жизнь человека, свалены в одну кучу с законами религии!
В христианском мире, вследствие постоянной упорной борьбы между церковью и государством, эти законы давно отделены! И получилось, что умы христиан имеют возможность неуклонно развиваться по пути прогресса, а умы мусульман коснеют и ржавеют, стиснутые давно изжившими себя законами.
Сам же по себе ислам по своей природе вовсе не противостоит науке и прогрессу. Не будь этого, как могла бы процветать Испания во времена Аббасидов? Именно арабы и ислам способствовали расцвету Испании. Значит, было время, когда ислам не мешал прогрессу? А зачем вообще понадобился ислам арабам? Вспомним, что это произошло тогда, когда нравственность, моральные устои арабов были совершенно разрушены, когда они губили собственных детей, ели падаль, а в стране процветали воровство и разбой и вместо бога единого люди верили в тысячу четыреста идолов?
Конечно, тогда ислам нужен был для того, чтобы спасти растлевающуюся нацию, указать ей истинный путь. Можно сказать, возникновение религии в каком-то определённом обществе отвечает потребностям общества. И вместе с тем, имеем ли мы право утверждать, что для развития определённой нации нужно введение новой религии?
Безусловно, история убеждает нас, что каждая новая вера, способствуя на первых порах прогрессу, на каком-то этапе является положительным фактором, благом. И те, кто стремится насаждать новую религию, исходят из самых лучших побуждений.
Но люди, которые, принимая новую религию, стремятся к её процветанию, упускают из виду одну тонкость. Подобно тому как христиане, стремившиеся к широкому распространению христианства, выдвинули Лютера, так и мусульманский мир ждёт своего Лютера. Этот Лютер явится и скажет: человек, вступивший на стезю прогресса, не может жить по раз навсегда данным неизменным законам, так как любые законы должны соответствовать запросам человеческого ума и требованиям времени. Именно поэтому появление пророка Мухаммеда впоследствии принесло пользу народам, принявшим магометанство.
Бахадур кончил.
— Вы правы, Бахадур-бек, — промолвила Сона. — Виноваты не те, кто приносит веру, а те, кто внедряет её в народе.
Каждый день после занятий Бахадур и Сона беседовали на подобные темы, подолгу с жаром обсуждая многие проблемы. День ото дня росло их тяготение друг к другу, хотя ни один из них не осмелился бы признаться в этом даже себе. Стоило им расстаться на несколько часов, как оба чувствовали себя совершенно несчастными.
4
Было четыре часа пополудни. Расположившись у окна, Бахадур наслаждался послеобеденным отдыхом, любуясь привольно раскинувшимся перед ним лесом. Щёлкали соловьи в листве комнатных растений, журчали ручьи под окном, великолепие торжествующей природы наполняло душу светлой радостью.
Вошёл слуга.
— Вас хочет видеть какой-то человек, — доложил он.
Бахадур вышел на крыльцо и, увидев Алексея, своего товарища по университету, пригласил его в дом. Приятели расположились у окна и неторопливо беседовали, любуясь открывавшимся перед ними видом.
— Ты почему никуда не показываешься? — спросил Алексей. — Да что-то неважно себя чувствую.
— А что такое?
— Голова побаливать стала…
— Последний номер «Терджумана» видел?
— Да, читал.
— Ну, и как полагаешь, правильно они о турецком языке пишут?
— Абсолютно неправильно!
— Я просто потрясён этой статьёй! •
— Что же тебя в ней поразило?
— Ну как же? В наше время, когда каждая нация стремится упростить свой язык, сделать его более доступным для народа, эти господа намерены ещё больше усложнить язык.
— В какой-то степени этой болезнью поражены и мы. Вся пишущая братия помешалась на одном: литературный язык надо непременно насыщать персидскими тропами, потому что на чисто тюркском языке пишут, видите ли, только невежды.
— Да, но понятны ли их писания народу? И приносят ли они пользу обществу? Бахадур улыбнулся:
— Ты думаешь, что большинство наших писателей, создавая свои произведения, прежде всего думает о пользе, которую эти творения принесут обществу? Нет, милый! Наши литераторы стремятся продемонстрировать своё мастерство, щегольнуть арабскими и персидскими словечками. Есть и такие, которые вообще ни о чём не думают и кропают стишки только ради того, чтобы добиться известности. Пыхтят, бедняги, выжимают из себя по одной рифме за вечер, убивают драгоценное время. А есть и такие ловкачи, которые, не довольствуясь писанием стихов, норовят тиснуть статейку по вопросам мусульманского быта и культуры в русских газетах, чтобы приобрести популярность у русского читателя.
— Ты прав, Бахадур. В прошлом году я присутствовал при одном очень интересном разговоре на эту тему.
— Расскажи, любопытно.
— Это было в Тифлисе. Я обедал в ресторане гостиницы «Баку». Недалеко от меня расположились девять молодых мусульман и завели беседу о культуре. Один из них спрашивает соседа: «Зачем тебе понадобилось проповедовать пастухам-мусульманам, чтобы они бросали своих овец и шли в науки? Да ещё писать об этом по-русски?» — «А почему не написать? — отвечает тот. — Пусть все» знают, что и среди нас есть люди, пишущие по-русски». Признаюсь, меня настолько заинтересовало это высказывание, свидетельствовавшее о потрясающей ограниченности его автора, что мне захотелось немедленно узнать имя этого «деятеля». К сожалению, я его забыл.
— Короче говоря, интеллигентов, которые от чистого сердца служат народу, у нас очень и очень мало, а вот таких горе-писателей хватает.
Бахадур встал, прошёлся по комнате Некоторое время друзья молчали.
— Ты газету «Кешкуль» читаешь? — спросил Алексей.
— Нет, как сюда переехал, ни разу не видел.
— Хотя она ведь и выходит-то раз в три-четыре месяца.
— Между прочим, в этом м ı все виноваты — не поддерживаем беднягу…
Вошёл Юсиф. Извинившись, он поздоровался с Бахадуром, который тотчас же представил ему Алексея.
— Добро пожаловать, — радушно приветствовал его Юсиф.
Алексей поклонился.
— О чём изволили беседовать, молодые люди? — полюбопытствовал хозяин. _
— Да вот насчёт газеты «Кешкуль» разговор зашёл, — ответил Алексей, взглянув на Юсифа.
— Что-то очень редко она выходит.
— Да, да — сочувственно отозвался Юсиф. — Вы совершенно правы. Когда мы жили в Тифлисе, дочка решила изучать тюркский язык, ну и надумала выписать эту газету. Потом я смотрю — уж больно редко выходит, не стал выписывать.
— А вот Бахадур считает, что в этом виновата не только редакция газеты, — мусульмане, говорит, совершенно не помогают своим национальным писателям.
— Это верно, — согласился Юсиф, —Пока газета не станет потребностью всей нации, дело с места не сдвинется.
— Да, но для того, чтобы газета стала нужна народу, необходимо, чтобы утех, кто издаёт её, была совесть… Разве нация будет оказывать помощь газетному делу, если в глазах общества газеты эти — сплошной обман. Тем более что моллы объявляют глупцами всех, кто читает газеты.
Юсиф пригласил друзей в столовую. Немного погодя вышли и Сона с матерью. Алексея представили дамам, потом все уселись за стол. Подали чай. Некоторое время молчали; первым заговорил Юсиф:
— Итак, Бахадур-бек, на чём же мы прервали нашу беседу?
Услышав вопрос отца, Сона бросила быстрый взгляд на Бахадура и сказала, что её тоже весьма интересует, о чём Бахадур-бек беседовал со своим другом.
— Да всё насчёт наших газет толковали…— опустив голову, ответил Бахадур. — Уж очень плохо дело идёт… Издатели наши…
— Но, Бахадур-бек, — прервала его Сона, — что могут сделать бедные издатели, если у мусульман совершенно нет интереса к прессе?
— Почему ты так думаешь? — Юсиф вопросительно взглянул на дочь.
— Я убеждена в этом, папа. По мнению мусульман, газета — вещь ненужная и бесполезная. А раз от неё нет никакого проку, то, естественно, люди не хотят тратить зря деньги. Конечно, если бы мусульмане увидели, что в газетах пишут правду, что газета выводит людей из мрака, учит, наставляет, тогда обязательно появились бы подписчики. И это касается не только одних газет. Я знаю несколько молодых мусульман, которые написали прекрасные книги, но; не имея денег на издание, они не в состоянии опубликовать свои произведения. Если бы они встретили поддержку в своей нации, такого не могло бы случиться… Разве у нас, армян, одарённые люди вынуждены заниматься самоизданием?
— Ну, у нас совсем другое дело, — улыбнулся Юсиф. — У армян родился ребёнок, мальчик ли, девочка ли, — родители прежде всего жертвуют на какие-нибудь общенациональные нужды: на школу или там на церковь, на издание книг.
— Ну а разве мусульмане не могли бы поступать точно так же? — горячо спросила Сона, взглянув на отца. — Разве среди них нет состоятельных людей? Просто у мусульман в этом деле отсутствует сплочённость, единство. Видимо, дело может измениться только тогда, когда культура по-настоящему войдёт в быт нации. Тогда люди сами поймут, что такое нация и что такое общественная деятельность.
Беседа продолжалась и после чая. Сона говорила много, горячо, свободно; чувствовалось, что она хорошо осведомлена обо всём этом.
Алексей внимательно слушал девушку, радуясь тому, что такие женщины встречаются не только среди русских.
Наконец гость откланялся и уехал. Бахадур ушёл к себе.
Вечером, когда они с Соной занимались, как обычно сидя перед окном, Бахадур неожиданно прочитал девушке стихи:
Словно птица, в западне я, ты — охотник мой.
Так убей иль клетку настежь распахни рукой
Сона поняла, глубоко вздохнула, щёки у неё запылали. Глядя в окно, девушка сказала:
— Бедный соловей, он так страстно поёт о любви к своей розе. А ведь роза, раскрыв свои бутоны, тянется к нему, только к нему! Она словно хочет сказать ему: «Для тебя я цвету, любимый!..»
Бахадур понял, что она хотела сказать, и умолк, охваченный волнением. Стиснув руками голову, он погрузился в глубокое раздумье. Сона взяла его за руку:
— Послушайте, Бахадур-бек, какая сила, тайно властвуя над людьми, разделяет их? Бахадур вздрогнув, поднял голову:
— Придет. время, и я смогу ответить на ваш вопрос, Сона-ханум.
Руки молодых людей сплелись сами собой. Глаза Соны были потуплены, но Бахадур неотрывно смотрел ей в лицо.
Так прошло несколько минут. Бахадур и Сона безмолвствовали, но их руки дрожали, и это было красноречивее всяких слов.
Вошёл слуга и доложил, что Сону-ханум зовёт отец. Девушка ушла. А Бахадур всё сидел перед окном, в отчаянии повторяя её вопрос: «Какая сила разделяет людей?»
5
Наступил август, стало прохладней. Дачники разъезжались, с каждым днём их оставалось всё меньше. Вскоре и Бахадуру предстояло покинуть Манглис. В предчувствии разлуки каждый день, каждый час, проведённый вместе, приобретал для молодых людей особую ценность. С тяжёлым сердцем думал Бахадур о предстоящем отъезде.
Пятнадцатого августа Бахадур получил письмо от своего тифлисского друга Султана. Султан писал, что товарищи ждут Бахадура в Тифлисе, чтобы вместе ехать в Россию. Прочитав письмо, Бахадур целый час раздумывал, как ему поступить. Потом стал медленно собирать вещи.
Увидев, что он укладывается, Сона вошла в комнату:
— Что вы делаете? — Она в испуге схватила его за руку.
Бахадур протянул ей письмо
. — Значит, пришло время расстаться… — Сона вздохнула.
— Увидимся ли мы когда-нибудь?
— Я уверен, что на следующее лето мы встретимся с вами. Сона сообщила родителям о том, что Бахадур собирается уезжать, и они были искренне опечалены этим известием. Машо захлопотала, собирая гостя в дорогу.
На следующее утро запряжённая тройка ждала Бахадура. Все вышли на балкон проводить гостя. Минута прощания наступила. Бахадур должен был разлучиться с любимой…
— Мы будем ждать ваших писем, — только и смогла вымолвить девушка и, убежав в комнату Бахадура, горько, по-детски, разрыдалась.
Часть вторая
Тройка неслась во весь опор, и вскоре Бахадур уже был на краю леса, столь памятного его сердцу. Молодой человек ехал словно в забытьи, он очнулся только у подножия горы, когда, отъехав уже версты три, возница слез с козел, чтобы затянуть супонь у коренника. Очнувшись от задумчивости, Бахадур понял, что он уже далеко от Соны, и ему страстно захотелось птицей помчаться к любимой, к той, которая так понимала его, общение с которой доставляло такое наслаждение уму и душе его… Но, увы!..
Возница снова взгромоздился на козлы и уже намеревался хлестнуть лошадей, но Бахадур удержал его. Ему хотелось ещё раз взглянуть на дом, в,’ котором жила Сона. Наконец он обернулся к ямщику и велел трогать.
О многом передумал Бахадур, пока они доехали до первого постоялого двора. Возница Новруз, весёлый, коренастый малый лет тридцати с довольно бесцветным лицом, на котором привлекали внимание только глубокие рябинки, широкие ноздри да кошачий прищур глаз, сказал, что здесь придётся остановиться, — лошадям нужен отдых.
Бахадур оглянулся и глубоко вздохнул — их с Соной разделяли теперь горы и леса. За два часа стоянки Бахадур не проронил ни слова; он то сидел под ореховым деревом, то принимался ходить со скрещенными на груди руками.
На постоялом дворе, кроме Бахадура, возницы и хозяина, не было ни души. Медленно садилось солнце, дул лёгкий, приятный ветерок. Птицы, усевшись в гнездах, чистили свои пёрышки. Тихо-тихо было вокруг, только изредка во дворе раздавался отрывистый, хриплый собачий лай…
— Пора, ага! Надо ехать. — Голос Новруза прервал размышления Бахадура.
Бахадур забрался в коляску, возница хотел уже трогать, как вдруг к ним подскакал всадник.
— Куда изволите направляться?
— В Тифлис, — отозвался Бахадур, поднимая голову.
— Я бы вам не советовал сейчас ехать.
— Почему ж это? — подал голос Новруз.
— Да потому, что вчера в трёх верстах отсюда разбойники десятерых проезжающих ограбили.
— Э, нас они не тронут! — беззаботно бросил Новруз.
— Ну как знаете, а я бы не советовал.
Возница уже поднял кнут, но Бахадур остановил его — он считал, что следует подождать.
— Да не бойся, ага, — начал увещевать его возница.
— Раз они вчера здесь людей ограбили, значит, сегодня на эту дорогу не выйдут. Едем, ага!
— Нет, Новруз, в каждом деле нужно терпение, — решительно возразил Бахадур, вылезая из коляски. —Раз советуют нам эту ночь здесь переждать—переждём, а завтра с рассветом в путь. Распрягай!
Хозяин постоялого двора, голубоглазый русский мужик с седой окладистой бородой, заметив, что они замешкались в воротах, поинтересовался, почему не едут.
— Правильно, господин, — одобрительно сказал он, узнав о причине задержки, — я бы вам тоже не советовал сейчас трогаться. Заночуйте у меня, а утречком поезжайте с богом. Может, ещё что-нибудь и прояснится… — Он очень любил денежных постояльцев.
Иван —так звали хозяина — провёл Бахадура в дом и отпёр ему маленькую невзрачную комнатку. У стены на тахте, покрытой соломенным тюфяком, лежала подушка в грязной, годами не стиранной наволочке. Между пыльных, закопченных стёкол подслеповатого оконца — пауки и дохлые мухи. Стекло в керосиновой лампе черно от копоти, фитиль не подстрижен.
Показав Бахадуру комнату, Иван вышел. Бахадур в задумчивости растянулся на тахте. Слухи о разбойниках, грязная, неуютная комната — всё это мешало ему сосредоточиться на мыслях о Соне. Заботило Бахадура и то, — что они могут не успеть к сроку в Тифлис. Пока он раздумывал об этом, — хозяин втащил самовар, на котором был водружён медный чайник, две чашки и несколько кусков сахару.
— Ну-с, господин хороший, с дороги, с устатку чайком не грех побаловаться?
Слова его вывели Бахадура из задумчивости, он поднял голову с подушки:
— Хорошо, спасибо.
Бахадур и думать не мог о еде, но шумящему самовару он обрадовался: хотелось пить. Иван налил две чашки, одну поставил перед Бахадуром, другую придвинул к себе.
— Выпейте чайку, ага. Я ведь вижу — заморились вы. Чай всю усталость разгоняет.
Сказав это, Иван стал сосредоточенно прихлёбывать с блюдечка.
С трудом осилив вторую чашку, Бахадур поблагодарил хозяина… Тот к этому времени опорожнил уже одиннадцатую чашку, и лицо его было покрыто потом, словно каплями дождя. Увлечённый своим занятием, Иван только кивнул Бахадуру, а так как глаза его в это время были устремлены на гостя, то он пролил чай себе на колени… Чаепитие закончилось только тогда, когда вода стала еле-еле капать из самовара. Хозяин вынул из кармана трубку, закурил и вопросительно взглянул на Бахадура:
— Вы какой же нации будете? — Мусульманин, — ответил Бахадур, закуривая папиросу.
До сих пор Иван объяснялся со своим гостем по-русски, теперь же, услышав, что Бахадур мусульманин, заговорил по-тюркски.
— Где же это вы так научились нашему языку? — спросил Бахадур, удивлённый его свободной речью.
— Да здесь в округе много мусульманских деревень. Дела с ними веду — вот и выучился. — Иван выбил трубку и, наклонив голову, добавил: — Нехорошо вы, мусульмане, живёте.
Чем же нехорошо? — поинтересовался Бахадур.
— Ну как же: воровство да разбой — вот и все занятия, — ни бога, ни царя не боитесь.
— Это неправильно. Воспитывать надо наших людей.
Иван решил, что Бахадур не понял его и, набив свою трубку, хотел было продолжать, но в это время снаружи послышался шум. Во дворе они увидели несколько всадников, оживлённо обсуждавших го-то.
— Ну, Иван, до Серванского уезда гачаков гнали! Пока с глаз не скрылись, — с улыбкой обратился к Ивану начальник почтовой охраны.
Бахадур спросил, опасна ли сейчас дорога.
— Сейчас нет, гачаки далеко, можно ехать, если хотите. Ночь лунная, да и людей могу вам дать. Бахадур кликнул Новруза. Тот не отзывался. Вместе с Иваном они отправились на розыски и, найдя возницу храпящим возле лошадей, с трудом растолкали его. пящим возле лошадей, с трудом растолкали его.
— Чего? Что случилось? — спросил Новруз, приподнимаясь и протирая глаза.
— Вставай. Закладывать надо! Сейчас едем!
— Да рано ещё, ага. Куда в такую рань? — проворчал недовольный Новруз.
Осознав наконец, что от него не отстанут, Новруз поплёлся запрягать. Через полчаса лошади были готовы.
— Пожалуйте, ага! — позвал Бахадура Новруз. — Можно отправляться.
Бахадур расплатился с хозяином, попрощался с ним и с начальником отряда, сел в фаэтон.
Увидев рядом стрелка из Почтовой охраны, Новруз повеселел. Лошади резво тронули с места.
Ночь была лунная. Скрип колёс и дробный конский топот гулко отдавались в осеннем лесу. Новруз что-то напевал себе под нос, Бахадур молчал. Дорога пошла в гору, Новруз пустил лошадей шагом и затянул невесёлые баяты. Его заунывное пение совсем растравило Бахадуру душу.
— Что это ты, ага, всё думаешь? — спросил Новруз, заметив настроение седока. — Или гачаков боишься? Зря. Сегодня они на дорогу не выйдут, да и от постоялого двора мы ещё совсем близко.
— Бояться-то я их не боюсь, только вот никак в толк не возьму, зачем эти несчастные занимаются такими скверными делами.
— «Скверными делами»! А я, ага, сказать по правде, совсем их не осуждаю. Много есть причин идти на разбои… _
— Видимо, большинство из них с голоду выходит на большую дорогу?
— Да нет, у некоторых и кусок хлеба найдется. Начальство наше людей до разбоя доводит. А ещё причина — женщины!
— А при чём тут женщины?
— А при том. У нас есть обычай с детства обручать мальчика с девочкой. И вот, бывает, украдут у какого-нибудь парня девушку, с которой он обручён. Тот ошалеет от обиды, убежит в горы и начинает мстить своим обидчикам… Ну, а есть-пить-то надо. Вот и начинают грабить таких, как мы с тобой. Тем и кормятся….
— Что ты такое говоришь, Новруз? Разве можно увозить обручённых девушек? Почему же тогда они не жалуются? Существуют же для чего-нибудь казн и моллы.
— A-а, моллы теперь испортились… Вот у нас в деревне судья, ведущий судебное разбирательство по шариату религиозному законодательству. с месяц назад было: украл один обручённую девушку, увёз к себе в деревню и преспокойненько женился на ней. Ну конечно, молле дал сколько следует — тот потом заявил будто не знал, что девушка обручённая. Она, говорит, сама дала согласие. До Тифлиса дело дошло… Отец этого парня, у которого невесту-то увезли, в Тифлис ходил, только без толку.
— Почему же без толку? Да ведь знаешь, как это… Придёшь к казн, тот говорит «завтра». Назавтра придёшь «написал, говорит о твоем деле выше». Являешься туда, там тоже говорят «завтра приходи». Приходишь назавтра — «все, говорят, сделали, что положено». А дело-то ни с места… Вот и осточертело ему, бедняге, бросил всё, вернулся в деревню. Уж и ругал он этих молл от самого младшего до самого главного ахунда!
— В таких делах задержки неизбежны. Они должны написать куда следует, тщательно разобрать дело.
— Пока пишут да разбирают, дело идёт своим чередом. Да что далеко ходить, прошлой весной я сам в такую историю попал. Я человек мирный, до скандалов не охотн- х, взял да и махнул в Тифлис — найду, думаю, правду. Куда там. Ахунд мне и рта раскрыть не дал. Это, говорит, дело казн, ступай к нему, пусть напишет… Пришёл я к тому, объяснил. От одного к другому, от того к третьему.
Понял я тогда, что не по силам мне тягаться с врагами, пропала моя невеста! А обидчик-то мой, оказывается, тоже в Тифлис не раз наведывался: у него отец — денежный человек. Больше года, как меня обездолили, а от заступников наших — ни ответа, ни привета. Да мало ли таких дел творится? Как люди мучаются! — Новруз глубоко вздохнул и хлестнул лошадей.
Вздох этот, вздох человека, покорившегося несправедливости проник Бахадуру в самое сердце, и им овладел яростный гнев против негодяев, ради мирских выгод торгующих шариатом.
Увлечённый своими мыслями, Бахадур не заметил, как они подъехали к постоялому двору. Он велел Новрузу ехать дальше.
Часам к шести путники добрались до постоялого двора «Годжури» и здесь остановились передохнуть.
Стрелок охраны, провожавший их до «Годжури», повернул обратно. Бахадур в общем-то был очень доволен тем, что они благополучно добрались до «Годжури» — отсюда уже было рукой подать до Тифлиса. И вместе с тем сердце у Бахадура мучительно сжималось, — чем ближе они подъезжали к Тифлису, тем дальше оставалась Сона.
После короткой остановки Новруз снова запряг лошадей. Около десяти часов они уже были в Тифлисе.
Бахадур хорошо заплатил Новрузу, и тот расстался со своим седоком очень довольный.
Бахадур остановился в гостинице «Баку» и, переодевшись, сразу же решил разыскать своих товарищей. В Тифлисе нетрудно найти нужного человека, надо только пойти на Головинский проспект. Туда Бахадур и направился. Пройдясь разок по Головинскому, он увидел Султана. Товарищи три месяца не виделись, и оба обрадовались встрече. Поделившись новостями, молодые люди вместе вернулись в гостиницу.
— Ну, как, дружище, хорошо лето провёл? — закуривая, спросил Бахадур, после того как они удобно расположились в его номере.
— Неплохо. Июнь здесь жил, в Тифлисе, — ответил Султан, вытягиваясь на диване.
— Жарища, наверное, была?
— Не знаю, не почувствовал. Я ведь целыми днями дома сидел. Только вечером выходил, шёл в сад. Иногда ещё чай пить ходил к новым знакомым.
— Что это за новые знакомые?..
— Да тут одна семья… Раз даже обедал у них.
— Наверно, с дочкой познакомился?
— Само собой… А то чего бы стал я ходить?
— Ну и как? Хороша?
— Да, вообще говоря, кроме носа, особых дефектов нет! Но…
— Какое же «но», дорогой мой?
— Сказать по правде, Бахадур, удивляет меня эта девушка. Ведь семь лет училась!
— Я вижу, тебе есть, что рассказать, — заинтересованно сказал Бахадур, положив руку на плечо Султану.
— Помнишь, ты, когда уезжал в Манглис, советовал мне обязательно познакомиться с этой девушкой.
— Помню.
— Ну так вот: в одной компании я встретился с её отцом. Разговорились о том о сём, зашла речь о культуре. Сам он культуры этой и не нюхал, но охотно говорит о необходимости насаждения её среди мусульман. Словом, приглянулся я ему.
Побеседовали мы с ним таким образом, а потом я и говорю: очень был рад узнать, что мы с вами придерживаемся одних взглядов, я даже слышал, что вы дали образование своей дочери. Только я произнёс эти слова — из него так и посыпалось: начал он свою дочь расписывать. Убедил меня, в том, что я во что бы то ни стало должен повидать её. Пригласил на чай. Ну, я, конечно, с благодарностью принял приглашение. В скором времени отправился в гости.
— А где они живут?
— Ну это-то тебе зачем?
— Слушай, друг ты мне или не друг?
— Там, пониже «Ортачала» …
— Ладно, рассказывай дальше.
— Ну вот… Явился я. Хозяин встречает меня приветливо, ведёт в залу, побеседовали немного, приглашает к столу. Пошли в столовую, навстречу — дама: «Вот, говорит, прошу познакомиться — моя жена». Познакомились. А надо тебе сказать, порядок в доме идеальный — Европа! Посидели втроём, поговорили, подают чай. Я перед хозяйкой бисером рассыпаюсь: «Мало, говорю, ещё у нас таких женщин, а ведь мусульманские девушки обязательно должны получать образование». Только я это сказал, хозяйка ну хвастаться: «И я, говорит, такая, и отец мой был такой, и дочь у нас такая! В Тифлисе, говорит, несколько девушек в институте учились, а ни одна не кончила так, как наша. Вот, говорит, посмотрите, свидетельство об окончании института, выдали за успешное окончание». Супруг её перебивает: не просто за успешное окончание дают, а за то, что окончила институт первой. А мамаша опять свою дочь расхваливает: «Вы, говорит, сами понимаете — для женщины важны не науки, а умение держать себя, музыка и танцы. У нас друг есть — забыла его фамилию («Александр Иванович его зовут», — подсказывает муж), — так этот Александр Иванович танцевальные вечера иногда устраивает. И вы знаете, как только наша девочка начинает танцевать, все просто рты раскрывают…»
Тут её супруг снова перебивает: «Просто, знаете, аплодируют ей, «браво» кричат…»
И вот отворяется дверь, появляется вышеописанная девица. Как полагается, встаю, кланяюсь, она мне руку подаёт. «Я, говорю, бесконечно рад, что среди мусульманок встречаются девушки, подобные вам». — «Мерси», — говорит и начинает со мной болтать по-русски.
— Подожди, а что у неё такое с носом? — спросил Бахадур, закуривая новую папиросу.
— Да понимаешь, какой-то он… с горбинкой…
— Ну ладно, дальше что?
— Что ж дальше? Дальше сидим, беседуем. Я по-нашему спрашиваю, она мне по-русски отвечает. Мы с дочкой беседуем, а батюшка с матушкой посматривают друг на друга — наслаждаются. Я девушку спрашиваю:
— А какой из предметов в институте вам больше всего понравился?
— Французский язык, — отвечает.
— Ах, вот как, вы и по-французски говорите?
— Говорю, — отвечает.
Стали по-французски говорить. Я её так это шутя спрашиваю: «За кого, говорю, вы бы охотнее замуж вышли, — чем бы хотели, чтобы ваш муж занимался?» — «Больше всего, говорит, хочу, замуж за офицера!»
Ну, меня, сам понимаешь, словно обухом по голове. Я ведь раньше не был знаком с нашими девушками, обучавшимися в Тифлисе, хотя наслышался о них много всякого. Когда она эти слова произнесла, я сразу понял, чем дышит это милое создание. Однако решил ещё попытать её: «Очень, говорю, хорошо, что наши девушки учатся, но необходимо, чтобы они также готовились к своим будущим обязанностям. Воспитывать детей, вести дом вот первые обязанности женщины, к этому каждая девушка должна готовиться». Только я это высказал, мамаша заявляет следующее: «Извините, но наша дочка никогда палец о палец не ударит — не затем мы её учили. Будем замуж отдавать, так мужу и скажем — она ничего не должна в доме делать. Для каждого дела должна быть особая прислуга: одна — чтобы детей воспитывать, другая — за хозяйством смотреть».
Девица полностью согласилась с мамашей. Чувствую, что ещё немножко и не выдержу, пора, думаю, уходить. А хозяева продолжают рассыпаться, слова сказать не дают. Наконец улучил момент: «Вы, говорю, должны стараться, чтобы и другие отдавали своих дочерей учиться, положительное влияние должны распространять». Хозяйка опять возражает: «Не можем же мы, говорит, со всяким сбродом якшаться. Наша девочка до сих пор ни с кем подружиться не может. Ведь знаете, какие здесь люди, ни встать, ни сесть не умеют. Культурной барышне совершенно не с кем компанию водить!»
Под конец я ещё спросил девицу, знает ли она нашу письменность. «Зачем? — говорит. — Кому она нужна, чтобы время на неё тратить?» Это меня совсем доконало. Распрощался и ушёл.
Султан вопросительно взглянул на Бахадура, ожидая, что тот скажет.
— Да… — задумчиво произнёс Бахадур. — Ну, а подумай сам, любил бы ты родной язык, будь ты девушкой? Поставь-ка себя на её место. Корень зла, конечно, не в образовании, как полагают фанатики, а в среде, в воспитании. Я за женское образование, но, если наши девушки приобщаются к европейской культуре только для того, чтобы выйти замуж за офицера или научиться болтать по-французски и стать врагами родного языка, родной культуры, пусть уж лучше они никогда не приобщаются к ней.
Бахадур задумчиво прошёлся по комнате.
— Я думаю, — начал Султан, — что не только эта девица, но и большинство девушек, учащихся в Тифлисе и в других городах, точно так же относятся к жизни. Слова Султана, видимо, заставили Бахадура призадуматься. Вспомнив свою Сону, он вдруг с воодушевлением произнёс: «Да, это нация!»
— Эх, — воскликнул Султан, неправильно поняв его слова, — несчастная нация! Да прежде всего наши женщины виноваты в том, что мы не двигаемся вперёд. Подумай сам, чего можно ждать от подобных девушек? А ведь это будущие матери!.. Какое же воспитание получат их дети — несчастные дети?! Их напичкают всякой всячиной, обучат танцам, выучат болтать по-французски, но своего родного языка они знать так и не будут, да и не захотят его знать! И всё потому, что воспитывать их будут наши тюркские «мадонны».
— Да, — ответил Бахадур, — нация тогда познает преимущество родного языка, когда сочинения, написанные на этом языке, будут укреплять тело и дух нации. Язык только тогда имеет ценность, когда в тех, кто изучает его, он пробуждает энергию, желание бороться за справедливость. Ты посмотри на наши школы! В них учат точно так же, как сто лет назад. А посмотри на наших сочинителей! Они до такой степени упиваются красотой слога, что совершенно забывают свою основную задачу и для выражения собственных чувств обращаются к другому языку, нужно спросить их: «Несчастные, на что вы тратите свой ум? Что пользы писать по-тюркски для китайцев?» А ведь эти попугаи надеются, что их бессмысленные, пустые писания принесут им лавровые венки… Чтобы очистить от скверны дух, надо прежде всего оздоровить тело. И вы не дождётесь аплодисментов от нашей несчастной нации! Ибо как бы ни была она слепа, люди всё-таки чувствуют дубину, когда она огорошивает их по затылку!
Бахадур глубоко вздохнул. Султан подошёл к нему:
— Мы ещё непременно об этом потолкуем, и не один раз. А сейчас послушай, что наши духовные отцы выделывают.
— Ты и с ними успел подружиться?!
— А как же! — Мне тоже удалось познакомиться с этими благословенными деятелями, хотя я и не общался с ними непосредственно. — Бахадур вытащил из кармана свою записную книжечку и подал Султану. — Вот в дороге кое-что набросал. Только пока много неудачных строк. Приедем в Петербург, исправлю кое-что и обязательно дам тебе почитать.
— Мне повезло, с одним человеком познакомился, — сказал Султан, возвращая Бахадуру записную книжку. Говорит, что записывает всё интересное, что происходит в Тифлисе. Пишет он по-тюркски и даже написал историю тифлисских мусульман. Думаю, что он нам пригодится.
— Конечно, — согласился Бахадур. — А как зовут твоего нового знакомого? — С…-бек, — ответил Султан.
В это время дверь отворилась, и слуга внёс самовар. Бахадур заварил свежего чаю и поставил чайник на конфорку. Когда чай заварился, он разлил его по стаканам и сказал, улыбаясь:
— Ну, я вижу, ты это лето времени зря не тратил.
— А когда я его зря тратил?
— Ну, положим, Султан. В прошлом году, чуть только зайдёт речь о народе, ты тотчас уши затыкал. А теперь, вижу, ты сам выискиваешь людей с определёнными, близкими тебе взглядами на проблемы, стоящие перед нацией.
— Нет, Бахадур! Просто раньше ты не знал меня, считал бездельником, пустышкой. Ты полагал, что я вообще порвал связь со своим народом. В какой-то степени ты был прав. Помнишь, ты настаивал, чтобы я писал по-тюркски. Я считал тогда, что толку от моего писания никакого не будет. «Ну хорошо, — думал я, — напишу, а читать-то кто будет? Кому нужны эти мои сочинения?» Больше я так не думаю. Теперь мы с тобой единомышленники, Бахадур!
— Почему же это произошло?
— Потому что я понял: только мы можем выразить духовные запросы нации! Если мы не напишем, то кто же напишет об этом?
— Ты хорошо сказал, — Бахадур крепко обнял друга.
— Теперь я твёрдо знаю, что я не одинок. Ты мой брат по духу! Понимаешь, Султан, народ наш находится в таком бедственном положении, что даже маленький рассказик, в котором говорится о его нуждах, может принести огромную пользу. Если ты друг своему народу, ты должен смело говорить ему правду в глаза. В каждой нации есть люди, которые, ничего не делая и лопаясь от зависти, с восторгом будут кричать о твоих неудачах. Ç ними надо держать ухо востро. Многие, боясь подобных типов, молчат. Возьми Тифлис. Разве здесь мало образованных юношей из мусульман? Почему же они бездействуют?..
— А, по-моему, здесь как раз очень мало культурных мусульман. Я с некоторыми пытался сойтись, но, стоит узнать, чем они дышат, — кровь закипает в жилах. Мы в своё время уж говорили с тобой об этом…
— Слушай, ты мне писал, что должен поехать в Хаджикенд. Был ты там?
— А как же! — Султан оживился. — Больше недели прожил. Оттуда в Гянджу поехал, там неделю пробыл, потом в, Ширван. В Гяндже остановился в гостинице «Европа» и стал наводить справки об А…-беке. Мне сказали, что он в городе. И можешь себе представить, только приехал, мою руки, вдруг швейцар: «Вас, говорит, спрашивают».
Я, конечно, удивился, ведь, кроме А…-бека, у меня здесь ни одной знакомой души. Только я успел выразить швейцару своё удивление, дверь открывается и входит А…-бек. Я просто глазам своим не поверил!
Оказывается, он разыскивал какого-то знакомого и случайно увидел на доске мою фамилию. Ну, разговорились, конечно. Между прочим, он мне сказал, что А.-Ф. сейчас в городе и что нужно обязательно к нему съездить. Это известие меня весьма порадовало — я слышал, что А.-Ф. считается одним из самых деятельных мусульман.
Напились чаю, взяли извозчика — поехали. Звоним у подъезда. Выходит лакей: «Пожалуйте, хозяин скоро будет». Вошли в гостиную, огляделись немножко. «Арык’1 сейчас придёт», — говорит мне приятель. Я сначала не сообразил, о ком он. Уж потом, когда пришёл хозяин дома, понял, что А…-бек пошутил надо мной. «Какой же он «арык»? — говорю. В три раза толще тебя». Сели, разговорились. Вижу, что действительно они очень рады моему приезду. Мусульмане в Гяндже живут в невежестве. Просвещённая молодёжь равнодушна к общественной жизни, духовное руководство ею захватили моллы.
А.-Ф. рассказал мне, что в прошлом году рядом с большой мечетью была построена школа. Учили в ней по новому методу, на русском и на тюркском языках. Но недолго она просуществовала: слепота влиятельных невежд и происки руководителей других школ погубили прекрасное начинание. Основным поводом для закрытия школы явилось то, что преподаватель-турок оказался суннитом.
«Потом, — рассказывал А.-Ф., — я не раз слышал, что этот турок был очень хорошим преподавателем. Все силы отдавал своему делу, несколько месяцев ему даже пришлось бесплатно работать — денежки, собранные на нужды нации, уплыли куда-то…»
Ещё А.-Ф. говорил, что сражаться с отсталостью неимоверно трудно — моллы заодно с невеждами. Что могут поделать с этой косной силой пять-шесть сознательных людей? Была бы газета, можно было бы дать им бой, а так слишком уж большой перевес на их стороне.
Мне понравилось, как А.-Ф. говорил обо всём этом — чувствовалось, что он просто задыхается от жажды деятельности. Дал мне слово, что, если останется в Гяндже на зиму, обязательно напишет о положении мусульман.
Говорили мы долго. На прощание А.-Ф. пригласил нас отобедать как-нибудь у него и посоветовал обязательно сходить к ахунду. Я обещал. А…-бек показал мне, где живёт ахунд, и порекомендовал обязательно завести с ним разговор о библиотеке, которую собираются открывать два года, но дело не двигается с места, так как ахунд не даёт на это разрешения.
Я прибыл к ахунду, разулся в передней, предстал пред его ясные очи, приветствовал старца саламом и, как верблюд, встал в дверях на колени.
В комнате сидело три человека в чалмах, и я не сразу понял, который же из них «святой» ахунд. Я назвал его имя, и один из стариков —с маленькой чалмой на голове, -указал мне на обладателя большой белой чалмы.
«Святой» ахунд оказался человеком с приятным лицом и рыжей бородой (а может быть, и не рыжей, а жёлтой — не помню). Он что-то писал и, судя по тому, что при моём появлении не положил карандаш, писал нечто очень важное.
Я начал с того, что приехал из Петербурга и считаю необходимым для себя явиться перед его преосвященством. Ахунд глянул на меня вполглаза и продолжал писать. Остальные моллы тоже что-то строчили. Я заговорил о школе. После каждого моего высказывания «святой» ахунд, не меняя позы, произносил: «Так, так…» Видать, глотка у бедняги до того приспособилась к произнесению арабских слов, что это «так, так» превращалось у него в горле во что-то арабское. Словом, относительно школы я вразумительного ответа так и не получил. На все мои вопросы я слышал «так, так» или «благо».
Поведение ахунда, естественно, меня не очень-то порадовало. Я решил, что он или не разобрал, что я ему говорил, или хотел поскорее от меня отделаться. Так или иначе, ничего не добившись, я вежливо распрощался и, прихрамывая, отправился восвояси—моим бедным коленкам основательно досталось.
— И неужели ты ничего не сказал этому ахунду? — возмущённо воскликнул Бахадур. — Будь я на твоём месте, •я бы поучил его уму-разуму!
— А, брось! Что толку-то? Слушай дальше. Вернулся я к себе в гостиницу. А…-бек сидит, меня поджидает. Когда я ему подробно описал свой визит к ахунду, он сначала хохотал так, что чуть живот не надорвал, а потом и говорит: «Этим субъектам не только на нацию, им, честно говоря, и на веру-то наплевать. Ведь видят, что творится! Взять хотя бы минареты. В нашей мечети, например, они развалились совсем, осыпаются, а чинить никто не думает. Может, полагаешь, у мечети денег мало? А ты знаешь, какие у них доходы и расходы? Не знаешь. Это только «святые» ахунды знают».
Повозмущались мы вместе, понегодовали и поехали к А.-Ф. обедать. Рассказал я ему во всех подробностях о поездке к ахунду и вижу, очень на него всё это подействовало…
Султана прервал коридорный, он вошёл и попросил у Бахадура паспорт. Тот открыл чемодан, протянул документ коридорному, и ему вдруг нестерпимо захотелось сейчас же послать письмо Соне. Он достал открытку и начал писать.
— Ты кому это? — полюбопытствовал Султан.
— Девушке одной… Девушке, общением с которой наслаждалась этим летом моя душа. Подчёркиваю, душа… Мне бы очень хотелось, чтобы ты не понял меня превратно.
— Что же это за девушка? — удивлённо спросил Султан. — Расскажи.
— Если бы я умел рассказать о ней! Вот почитаешь, что я там написал, может быть, и поймёшь, что за девушка. Полчаса тому назад ты рассказывал о так называемых учёных девушках. В ней нет ничего от этих пустеньких и глупых барышень. Она — истинный борец за интересы нации, умное, благородное существо. А наши! Учатся по восемь лет только для того, чтобы красиво танцевать, забыть родной язык и выйти замуж за офицера! Н-да!.. — Бахадур закурил папиросу. — Ну, а в Баку тебе удалось съездить? — спросил он после долгого молчания.
— Нет, как ни старался, ничего не вышло. Но на следующий год, если жив буду, обязательно поеду — думаю, что там есть хорошие новости.
— Возможно. Во всяком случае, в Баку положение более отрадное, нежели в других городах. Я надеюсь, получить оттуда кое-какие сообщения. Девушка, о которой я тебе только что говорил, едет туда на зиму, она обещала написать о своих впечатлениях.
— Я здесь, в Тифлисе, услышал кое-что о Сары-паше. Видимо, он преуспел в Баку.
— Говорят, Сары-паша — уже не тот «паша». Я тоже много о нём слышал. Но считаю, что отнюдь не всему следует верить. Трудно допустить, чтобы такой культурный, мыслящий человек мог продать чистоту идеалов за земные блага…
Бахадур не успел договорить — вошёл коридорный и доложил, что с почты сообщили— всё готово.
На следующий день, в восемь часов утра, они были на почте, а в девять уже ехали по Кавказской дороге, направляясь в Петербург.
* * *
После отъезда Бахадура Сона резко переменилась. Она совсем перестала выходить из дому. Каждый раз, собираясь в гости, родители звали девушку с собой, но она упорно отказывалась, ссылаясь на нездоровье. Девушка полюбила уединение и всё своё время проводила за книгами. Читая о чём-нибудь интересном, Сона обычно спрашивала себя: «А как Бахадур думает об этом? Так же, как я, или иначе?» И сама отвечала себе на эти вопросы.
Мысленно Сона обо всём советовалась с любимым, и образ Бахадура неотступно стоял перед ней. Она вырезала его портрет из большой групповой фотографии и, вставив в медальон, спрятала у себя на груди. Никто в доме не знал, что лежит у неё в медальоне.
Отца и мать Соны совершенно не тревожили отношения, возникшие между Соной и Бахадуром. Они полагали, что Бахадур любит Сону, ему нравится её ум, её поведение, ему близки её взгляды. Соне тоже нравится Бахадур, и это тоже понятно: молодой человек воспитан, умён, благороден у него мягкое, чистое сердце. Родители Соны ничего не опасались, ничто дурное не приходило им на ум, да и не было повода для каких-либо подозрений. Молодые люди, проводя вместе почти всё время, обращались друг с другом, как брат с сестрой.
А разве между молодыми людьми не могла возникнуть чистая любовь, которая бывает между братом и сестрой? Любовь одного человека к другому, духовное влечение друг к другу — это так естественно. И нет ничего удивительного, если девушка любит юношу платонической, возвышенной любовью.
Между Соной и Бахадуром и возникла именно такая любовь. Читая книги, оба невольно сравнивали себя с влюблёнными, описанными в романах, и думали: «Нет, наша любовь совсем иная». Они не могли найти себя в романах, которые читали, и радовались этому. «Никто ещё не знал такой чистой, такой светлой любви», — думали они, и им хотелось рассказать всем о чувствах, которые владели их сердцами…
«Я знаю, что мне нужен именно такой человек, как Сона. Я всегда мечтал о женщине, которая могла бы полюбить меня со всей силой души, полюбить светлой, чистой любовью, о женщине, которая была бы мне духовно близка, которая понимала бы меня без слов, без объяснений. И я нашёл такую женщину. Это Сона. И я счастлив, как только может быть счастлив человек», — думал Бахадур.
«Разве я не счастлива?» — спрашивала себя Сона, но каждый раз, сказав себе: «О, как я счастлива!» — задумывалась: «А можем ли мы быть счастливы?»
В романах, которые читала Сона, она не находила ответа на волнующий её вопрос; тогда она взялась за философские книги.
Мысль эта, возникшая сразу, как только они познакомились, не давала влюблённым покоя, они жаждали освободиться от неё, всеми силами стремились прогнать её от себя. Но снова и снова, вопреки их воле, перед ними вставал вопрос: «Нет ли препятствий нашему счастью?»
Так было в то время, когда Бахадур и Сона, поняв, что с ними происходит, пытались справиться со своим чувством. При встрече они краснели и опускали глаза… Но всё равно они ничего не могли скрыть друг от друга.
Как-то Бахадуру вспомнился стих: «В чём злая причина того, что люди должны расставаться?» Сона невольно повторила эти слова, и они открыли им смысл того, о чём каждый из них думал.
«Нам нужно все!» — эта мысль с особой силой терзала их теперь после разлуки. Бахадур носил на груди портрет Соны, и в этом было его единственное утешение, а Сона пря’ зла в своём медальоне маленькое изображение любимого.
Как-то вечером Сона открыла медальон и долго рассматривала портрет Бахадура. Вскоре она заснула, а медальон так и остался открытым.
Машо обыкновенно по несколько раз в ночь заходила к дочери посмотреть, не раскрылась ли она во сне. Так и теперь Машо пришла в комнату к Соне и увидела, что одеяло сползло, приоткрыв девушке грудь. Машо подошла к кровати и, заметив на груди у дочери раскрытый медальон, нагнулась над ней, чтобы рассмотреть портрет в медальоне. Из комнаты дочери Машо вышла потрясённая. Она вошла к Юсифу, села на диван и, закрыв лицо руками, разрыдалась Юсиф. вскочил, схватил, жену за руку:
— Что с тобой?
Вытирая слёзы, Машо рассказала мужу о медальоне. Он помолчал немного, потом сказал:
— Ничего страшного, жена. Они любят друг друга, очень любят, но я ни на минуту не сомневаюсь в их благоразумии. Они оба умные, рассудительные люди.
— Да я тоже не думаю ничего плохого. Но от одной мысли о том, чем всё это может кончиться, меня охватывает ужас.
— Ничего, — успокоительно сказал Юсиф, вытягиваясь на тахте. — Волноваться особенно не стоит, завтра утром надо потолковать с ней.
Слова мужа немного успокоили Машо, но она. ещё долго вздыхала и ворочалась в постели.
Проснувшись, Сона сразу заметила, что медальон открыт, и поспешно захлопнула его. «Видела мама или нет?» _ мелькнула у неё тревожная мысль. И девушка решила откровенно рассказать о своей любви к Бахадуру, если только мать заговорит об этом.
Выйдя к утреннему чаю и, по обыкновению, поцеловав мать, Сона сразу ощутила какой-то холодок в её поведении и поняла, — мать знает её тайну. Девушка молча выпила чашку чаю и вернулась к себе. Машо пошла за ней, намереваясь поговорить с дочерью, но она не знала, с чего начать.
Сона решила помочь ей: — Мамочка, ты о чём-то хочешь спросить меня? Говори — я отвечу на любой твой вопрос.
Машо крепко обняла дочь:
— Девочка моя! Ты знаешь, что. мы с отцом бесконечно тебя любим и дорожим тобою. Ты умная, образованная, ты всё понимаешь лучше нас. Но ты должна сказать нам, что с тобой творится, ведь мы с отцом душу за тебя готовы отдать. Конечно, если ты почему-нибудь не хочешь, не говори…
— Нет, нет, мамочка, я скажу, только спроси сама — так я не могу. Обещаю тебе ответить чистосердечно, о, чём бы ты ни спросила. Я знаю, ты видела вчера мой медальон…
— Видела, моя хорошая, видела и совсем потеряла покой…
Сона заплакала.
— Что делать, мама, я люблю его, — проговорила она, обвивая руками шею матери. — Я люблю Бахадура. Й знаешь, мама, мой разум, мой рассудок молчит — он изнемог в борьбе с чувством. Мама, дорогая, подумай только!.. Ведь я никогда не знала, что такое любовь. И теперь это открылось мне! Как я счастлива, мама! Слова, которые давно зрели в моём сердце, вырвались теперь на свободу. А ведь он до сих пор не знает, что я люблю его. Когда он был здесь, я всё скрывала. А теперь, когда мы расстались, мен я охватила такая тоска по нему! Как я его люблю! Мамочка, прости, я не знаю, что со мной творится!
Сона снова зарыдала, обняв мать.
— Успокойся, моя хорошая, не плачь. Я понимаю тебя, девочка. Ведь я тоже пережила это чувство. Но моя любовь к твоему отцу нашла благополучное завершение. А что может получиться из вашей любви, я просто не представляю себе. Девочка моя! Ты же умница, ты любишь свой народ, свою веру. И Бахадур не меньше твоего любит свою… Ну, что тут можно придумать? Просто ума не приложу!
— Я и сама не знаю, что делать, — проговорила Сона, вытирая слёзы. — Не знаю, не знаю… Знаю только, что ничего нельзя придумать. Мама, дорогая, скажи мне, что делать? Помоги мне, слышишь, мама, помоги!
— Сядь, девочка, — прервала её Машо. — Сейчас отец придёт— поговорите, посоветуйтесь. Сона опустилась на диван, закрыв лицо руками. Машо вышла.
Юсифа не удивило то, что он услышал от Машо, — это было так естественно.
Но Бахадур мусульманин, Сона — христианка, здесь заключено неразрешимое противоречие. А ведь как он радовался, глядя на них летом, как доволен был, что товарищем, другом Соны стал этот умный, чистый, благородный юноша… Правда, и теперь ни ему, ни его жене не в чем было упрекнуть Бахадура, но он исповедовал ислам, и Юсиф отчётливо видел пропасть, разделяющую молодых людей.
День и ночь ломали голову родители Соны, стараясь найти выход из создавшегося положения, но никакое разумное решение не приходило —им нечего было сказать дочери.
В эти дни пришло письмо от Бахадура. «Дорогая Сона-ханум! — писал он. — Не знаю, с чего начать, в голове у меня тысячи мыслей. Рассказать ли вам о людях, с которыми я встретился в эти дни, или о местах, которые повидал? Нет, я расскажу о своих чувствах. Да, Сона-ханум, о чувствах!
Странно получается, не правда ли? Когда мы были вместе, когда сидели рядом в одной комнате, я почему-то не мог сказать вам о чувствах, властно охвативших всё моё существо. Впрочем, это неправда, ханум. Я говорил вам об этом, говорил, только не словами, — любовь мою к вам выдавало каждое моё движение, каждый взгляд. Когда я брал вас за руку, каждый мой нерв трепетал от любви к вам. Вы ощущали это, не правда ли?
Касаясь вашей руки, я читал ваши мысли, без труда понимая всё, что вы думаете. Ведь и вы так же, правда, дорогая Сона? И нам не надо было слов. Как тогда было хорошо! А сейчас я не в состоянии словами поведать вам о том, что чувствую.
Как рассказать о тысячах мыслей, которые теснятся в моей голове? Нет, только держа вашу руку в своей, я мог бы сделать понятными для вас мои мысли, мир моих чувств. Но теперь, когда вы далеко, мне не остаётся иного средства, как прибегнуть к перу и чернилам, хотя я понимаю, что никогда не смогу сообщить перу ту выразительность, которой обладают руки или глаза.
Сона! Я чувствую, что не вынесу разлуки! Я не могу забыть вас ни на минуту, я всё время мысленно говорю с вами, и, чем бы я ни был занят, вы как живая стоите передо мной. Каждое моё желание, каждое движение моей души связано с вами.
Всем своим существом я чувствую, что должен принадлежать вам! И когда я вспоминаю ваши слова: «Какая тайная сила, властвуя над людьми, разделяет их?», мне становится страшно, мне кажется, что какая-то грозная чёрная тень надвигается па меня. Я боюсь её! Я страшусь сё приближения! В голове моей словно вспыхивает огонь, сердце исступлённо колотится, и всё существо охватывает страстное желание отбросить, разорвать эту тень! Мне хочется кричать, звать на помощь, вопить!
Чёрный туман окутывает меня со всех сторон, и дыхание моё слабеет. И словно молния во тьме, словно написанные аршинными буквами на чёрной доске, вспыхивают передо мной слова: «Какая тайная сила, властвуя над людьми, разделяет их?»
Напрасно я с остервенением пытаюсь уничтожить, стереть эту надпись, она снова и снова отчётливо возникает передо мной. Я хочу сокрушить проклятое наваждение. Я напрягаю все силы. Но слова: «Какая тайная сила, властвуя над людьми, разделяет их?» — горят передо мной…
Зачем, зачем вы произнесли их тогда?!
Если бы вы сказали их при других обстоятельствах, они, может быть, не имели бы такой силы. Но теперь… Теперь они сводят меня с ума, я не могу уйти от них, не могу забыться. Почему, произнося эти слова, вы сжали мою руку и закрыли глаза? Я ведь знаю, что значило это пожатие и что значили эти слова; «Я люблю вас, — говорили вы мне. Но мы не можем быть вместе. Христианство, мусульманство! Это они создали пропасть, которая разделяет нас!»
Я знаю, что не ошибаюсь, приписывая вам эти мысли. Я не могу ошибиться — ведь и я думал тогда о том же. Но вы смелее меня, и вы меня опередили. Опередили и тем самым заставили ещё больше полюбить себя. Дух — жаждет вас, хочет принадлежать вам. Моя жизнь навсегда связана с вашей, Сона!
Ведь если бы я любил в вас только красоту! Нет, ещё больше люблю я ваш ум, вашу душу. И я знаю о ваших чувствах ко мне. Зачем, почему нас разделяет пропасть?! Если люди создали эту пропасть, разве мы, люди, не в силах преодолеть её? Зачем это нужно, чтобы одного называли христианином, другого мусульманином? Зачем нужно, чтобы люди были рабами каких-то ими же придуманных законов?
Разве это нормально? Нет. Закон природы один для всех людей! Всё человечество должно двигаться к одной цели, и цель эта — мир любви и свободы.
Мы любим друг друга. И если есть закон, который говорит мне; «Ты не должен её любить», — я уничтожу его, я сделаю это!
Я не понимаю, не хочу понимать, что значит мусульманин христианин, иудей, буддист. Я люблю свою нацию, Сона-ханум, как может любить человек свою мать. Я люблю тюлей какую бы религию они ни исповедовали. Потому, что у всех н с общая цель — вывести человечество из мрака. Каждая религия когда-то соответствовала своему времени, звала человечество к лучшему, готовила людей к борьбе за единую цель. Каждый новый пророк, приходя к людям, говорил: «Мы пришли, чтобы звать человечество на истинный путь». Истина была единой целью, объединяла людей.
Почему же тогда люди разобщены? Почему? Потому что, забыв о главной цели человечества, мы стали подчиняться никчемным, ничтожным законам. Мы забыли единого бога человечества и стали поклоняться множеству богов.
Но те, кто видит истинную цель, собираются, объединяют свои силы и стараются понять, что есть истинная любовь. И разве мы не равны, разве не можем мы жить, по тем законам, которые диктует нам наша любовь?.. Бахадур».
Сона прочла письмо, вбирая в себя каждое слово, потом перечитала снова. Задумалась и начала читать в третий раз.
«Боже мой!» — простонала Сона, кончив читать, бросила письмо и без сил упала на тахту. Вошла Машо. Увидев на столе брошенное дочерью письмо, она обмерла. Сона вскочила, хотела схватить письмо, но оно было уже в руках матери.
— От Бахадура? — коротко спросила Машо.
Сона молча кивнула. Наступила долгая пауза.
— Мамочка, — сказала наконец Сона. — Прочите это письмо, и ты и отец. В нём я нашла ответ на все вопросы, которые так волновали меня последнее время. Может быть, и вы поймёте то, что поняла я. Я люблю вас, ничего не хочу от вас скрывать, и я не могу, не в силах причинить вам горе. Но я люблю Бахадура. После этого письма я больше ни в чём не сомневаюсь, мне ясно, что я должна делать.
Я уже не вижу пропасти, которая разделяла бы нас. Он человек, и я человек. И никакая сила, кроме смерти, не может разлучить нас.
— Доченька! О чём ты? Я ничего не понимаю!
— Ах, мама! Читай, и ты всё поймёшь. Не знаю, может быть, я не права. Почитайте вместе с отцом, посоветуйтесь. Я хотела бы поступить по вашему желанию. Но вы ведь тоже не можете не считаться со мной! Вы руководствуетесь рассудком, я же всё делаю сейчас по велению сердца. Ум мой бессилен. Он давно уже в борениях с чувством, и чувства победили!
— Хорошо, хорошо, девочка моя, успокойся. Я поговорю с отцом, подумаем.
Машо ушла, а Сона легла на тахту, повторяя про себя письмо Бахадура — она уже помнила его наизусть.
Вернувшись вечером домой, Юсиф нашёл жену в совершенном смятении. — Вот, — сказала Машо, подавая мужу письмо Бахадура. — Надо что-то решать, иначе девочка наложит на себя руки.
Юсиф внимательно прочитал письмо.
— В этом письме я не увидел никакого выхода из положения, — заключил он, кончив читать. — Позови сюда Сону, я должен поговорить с ней.
Девушка вошла и молча остановилась посреди комнаты.
— Мы все любим Бахадура, — начал Юсиф, — он умный, образованный юноша, и для него, конечно, нет ника: кой разницы между магометанством и христианством. Это ясно из его письма. Раз так, пусть он примет христианство, и мы с радостью примем его в нашу семью.
— Нет, папа, ни за что! Я прошу тебя даже не упоминать об этом. Бахадур никогда не согласится на такой шаг, так же, как и я. Зачем ему делаться христианином или мне переходить в магометанство? Ведь не христианство и не магометанство сблизили нас.
— Дочка, ты не права. У нашей нации свой путь, свои традиции, и мы обязаны с этим считаться. Если мы поступим вразрез с установленными традициями, нас осудят. Нельзя не считаться с общественным мнением. Ведь ты сама любишь свой народ, жизнь готова отдать за него. Разве ты согласилась бы, чтобы твоя нация отказалась от тебя?!
— Ну как же в таком случае ты можешь предлагать Бахадуру отказаться от своей нации?
— Ах, дочка, я не знаю, что я должен сказать! Пойми, девочка, общество не знает и, уж конечно, не разделяет ваших взглядов. Как бы ни была хороша ваша философия, люди, всё равно будут отвергать её. Наше общество живёт по определённым законам, мы связаны традициями, установленными отцами и дёрами.
— Всё это так, папа. Конечно, общество презирает наши идеи, наши взгляды — я прекрасно понимаю это. Но что делать, что придумать?! Я не знаю, папа, я совсем потеряла голову… Я не хочу противопоставлять себя нации, я в любой момент отдам за неё жизнь. Я люблю свой народ. Но ведь и Бахадура я люблю!
Когда он был здесь, положение не казалось мне безысходным. Это всё потому, что мы в разлуке. Вместе мы обязательно нашли бы какое-нибудь решение. А сейчас… В голове всё перепуталось, я ничего больше не понимаю… Всё, что говорит Бахадур в своём письме, правильно. Но я не могу не думать и о твоих словах… Нация, общественное мнение… Неужели нет никакого средства, неужели ничего нельзя придумать?! Папа, родной!
— Я не хочу препятствовать вашей любви, Сона, но я не в силах помочь вам. Надо ехать в Петербург к Бахадуру. Поговорим, подумаем, — может быть, что-нибудь и решим. Едва Юсиф произнёс эти слова, девушка расцвела. Она радостно улыбнулась и, бросившись к отцу, поцеловала его:
— Папочка, дорогой! До чего же ты хорошо придумал! Мама, милая! — И девушка бросилась на шею к Машо. — Ты согласна с папой? Как ты находишь его идею?
— Я думала об этом! Я так верю в ум и благородство Бахадура! Вместе вы обязательно найдёте решение.
— Ну, раз так, давайте собираться — через два дня едем.
Юсиф встал.
Сона, радостно возбуждённая, беспрестанно целовала отца и мать. Девушка была вне себя от радости — она шалила, как ребёнок, шутила с отцом, с прислугой и смеялась, смеялась до слёз. Она не думала больше ни о чём дурном…
Увидеть Бахадура, поговорить с ним, подумать, сидя с ним рядом, вместе всё обсудить и решить — этого девушке было более чем достаточно.
Юсиф напряжённо размышлял над предстоящим свиданием. Как сказать, что посоветовать Бахадуру? И что ответить ему, если он задаст роковой вопрос?
Машо не могла думать о чём-нибудь определённом, мысли у неё мешались. Возложив надежды на бога, она всем сердцем болела за влюблённых.
Подошло время отъезда. Погрузили вещи. Машо, в слезах, целовала отъезжающих мужа и дочь.
— Мамочка, не плачь, твердила Сона, в который раз обнимая Машо, — я тебе всё-всё подробно напишу.
Тройка скоро скрылась из виду, но долго ещё доносился звон её колокольцев.
* * *
Со страстным нетерпением ждал Бахадур ответа своё письмо. Поймёт ли Сона, согласится ли она. Иль пропасть, разделявшая их, станет ещё глубже?
Бахадур не мог думать ни о чём, кроме письма, и уже начал жалеть, что отправил это страстное послание. «Ведь Сона человек бесконечно преданный своей нации, — мучительно раздумывал Бахадур. — Она искренне любит своих родителей; сможет ли она преодолеть пропасть? А если и сможет, это принесёт великие страдания её отцу и матери. Юсиф и Машо так любили меня, столько добра мне сделали! Они доверили мне свою дочь, считая меня порядочным человеком, а я открыто написал Соне о своей любви, о своих чувствах, лишил её покоя!
У меня всё проще. Родители мои давно в могиле, за меня некому беспокоиться, некому печалиться обо мне. Что бы со мной ни случилось, это никому не доставит ни радости, ни страданий. А она… Любимая, обожаемая дочь, радость, свет очей… Конечно, она не сумела скрыть от родителей свои чувства, они узнали о её любви, встревожились… И зачем я только написал это сумасшедшее письмо?! Зачем заставил страдать этих прекрасных людей?! Зачем я это сделал?!»
Эти мысли истерзали Бахадура — он не находил себе места.
В один из мучительных, полных тяжких раздумий дней Бахадур взял лежащий на столе револьвер, подержал его в руке. «Боже Мой!» — прошептал он, положил револьвер и, в отчаянии бросившись на тахту, закрыл лицо руками.
— Сона! — вырвалось у него. — Любовь моя! В дверь постучали.
— Войдите! — крикнул Бахадур. Молодой человек поднял голову и увидел Сону и её отца. Некоторое время Бахадур, ничего не понимая, смотрел на вошедших, потом бросился к ним, обнял Юсифа, схватил руки Соны и стал целовать их.
— Вы ведь ждали нас, правда? — спросила Сона.
— Нет, ханум! Мне и в голову не приходило, что вы можете приехать.
После взаимных расспросов о здоровье, Бахадур стал хлопотать о чае. — Пока подадут чай, я схожу куплю перчатки, — сказала Сона и ушла.
Мужчины заговорили о прошедшем лете. Бахадур осведомился о здоровье Машо.
— А, кстати, почему она не приехала с вами? Юсиф задумчиво опустил голову, потом взглянул на Бахадура.
— Знаете, Бахадур-бек, обстоятельства, которые привели нас сюда, столь серьёзны…
Бахадур удивлённо взглянул на собеседника:
— Простите, а что случилось?
— Мы знаем, что вы любите нашу дочь, знаем, что Сона тоже любит вас. И это очень встревожило меня и Машо. Подумайте сами: вся наша жизнь в дочери, для неё мы готовы пожертвовать всем. И вот наша чистая девочка с её благородным сердцем полюбила вас. Мы потеряли покой. Приехали бы мы вдвоём или втроём — ничего нельзя изменить. Вы знаете, как Сона предана своей нации. И вы очень хорошо знаете, как относятся к такому браку в обществе… Да что там говорить, вы всё понимаете… Я читал ваше письмо. Ваши помыслы чисты, ваши намерения благородны, но общество… нация…
— Да… да… конечно… — перебил его Бахадур в замешательстве. — Вы правы, я ошибался. Моя любовь принесла страдания… простите меня… Я -. простите… —Бахадур зарыдал.
Заплакал и Юсиф.
В комнату поспешно вошла Сона. Она изумлённо взглянула на плачущих мужчин и молча опустилась в кресло у стола. Наконец овладев собой, Бахадур встал и подошел к девушке.
— Выпьете чаю? — спросил он. Сона не ответила. — Я очень прошу вас, откушайте у меня. Посидим, поговорим… Я надеюсь, что всё разрешится…
Юсиф и Сона ушли, пообещав вернуться к обеду, — им нужно было повидать кое-кого в городе. Бахадур долгим взглядом проводил девушку и в задумчивости начал ходить по комнате. Потом сел и написал следующее:
«В смерти моей прошу никого не винить. Я убил себя собственной рукой… О, эта пропасть, разделяющая людей! Я пытался уничтожить её, она убила меня… Но я верю когда-нибудь она всё-таки будет уничтожена… Бахадур».
Он взял револьвер, поднёс его к виску и нажал курок…
Сердце, которое ещё минуту назад так горячо и верно любило, надеялось, радовалось, — остановилось. Пытливый ум, ещё минуту назад так страстно желавший объединить людей, погас. Для Бахадура наступил вечный покой…
Явившись к обеду Юсиф и Сона, узнали страшную новость. Девушка потеряла сознание, она тяжело заболела.
Юсиф телеграммой вызвал жену. Когда Машо приехала, Сона уже находилась в лечебнице для душевнобольных.