Максим Лисицын
Загвоздка Всесоюзного референдума 17 марта 1991 года заключается в том, что за «Да» голосовали две совершенно разные группы граждан.
На единственном в истории СССР всесоюзном референдуме 17 марта 1991 года вопрос звучал так:
«Считаете ли вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?»
Формулировка вопроса содержит внутреннее логическое противоречие, которое становится заметным, если разобрать используемые в ней понятия. С одной стороны, речь идет о «федерации». Федерация представляет собой единое государство, в котором существует верховная центральная власть. Эта власть обладает высшим юридическим статусом, а субъекты федерации — республики или штаты — имеют ограниченную самостоятельность и не обладают полным суверенитетом, поскольку их полномочия в конечном счете производны от общего государственного центра.
С другой стороны, в той же формуле говорится о «равноправных суверенных республиках». Суверенитет в классическом смысле означает верховенство власти на своей территории и независимость от любой иной власти. Суверенное образование не подчиняется внешнему центру и само определяет свою внутреннюю и внешнюю политику. Таким образом, если республика действительно суверенна, над ней не может стоять никакой иной уровень власти, обладающий более высоким статусом.
Именно здесь возникает противоречие. Если республики суверенны, то союзный центр не может быть выше их — а значит, федерация как единое государство теряет смысл. Если же существует полноценная федерация с верховной властью центра, то республики не могут считаться полностью суверенными. В результате в одной формуле соединяются два несовместимых принципа: либо это федерация с ограниченным суверенитетом субъектов, либо это союз суверенных государств, то есть, по сути, конфедерация. Совместить эти модели без логического конфликта невозможно, поскольку в системе не может быть одновременно два источника верховной власти.
Такое сочетание понятий не было случайной ошибкой, а представляло собой сознательный политический компромисс. Формула позволяла разным группам граждан и правяших классов вкладывать в нее разные смыслы: сторонники сохранения единого государства видели в ней слово «федерация», а сторонники независимости самостоятельности республик — слово «суверенные». В итоге один и тот же ответ «Да» мог означать прямо противоположные представления о будущем устройстве страны.
По официальным итогам 76,4 % проголосовавших ответили «Да» (явка — 79,5 %). В референдуме участвовали 9 республик из 15 (шесть — Литва, Латвия, Эстония, Грузия, Армения и Молдова — его бойкотировали). Самые высокие показатели «Да» были в Центральной Азии (93–98 %), в Белоруссии — 82,7 %, в РСФСР — 71,3 %, а в Украине — самый низкий среди участников: 70,2 %.
Но за этим «Да» на самом деле стояли две принципиально разные группы советских граждан.
Первая группа (сторонники старого Союза) хотела сохранить привычную централизованную империю с сильной Москвой: единую армию, КГБ, государственно-капиталистическую экономику, общую валюту и власть центра над республиками, то есть сохранить господство над угнетенными народами.
Вторая группа (сторонники «обновленного» Союза) голосовала именно за конфедерацию, где республики становятся по-настоящему суверенными. Они опирались на принятые к тому моменту декларации о суверенитете. Для них «равноправные суверенные республики» означало: верховенство республиканских законов, собственная экономика, армия, внешняя политика и почти бесправный центр в Москве.
На этом фоне ответ «Нет» выражал позицию третьей, наиболее радикальной группы. Это были силы, которые уже не видели смысла ни в каком Союзе — ни в старом, ни в «обновленном». Среди них были демократические и национальные движения, а также идейные коммунисты, считавшие советскую систему выродившейся и не подлежащей реформированию (наши предшественники). Для них отказ от Союза означал либо переход к полноценной независимости республик, либо возможность построения принципиально иной политической системы без союзного центра.
Все изменилось в августе после фашистского путча. ГКЧП был организован представителями буржуазного партийно-государственного аппарата, силовых структур и хозяйственной номенклатуры, тесно связанных с КГБ. Это были именно сторонники первого варианта: сохранения жестко централизованного государства, с реальной властью Москвы, контролем над республиками и сворачиванием процессов суверенизации. В их логике «обновленный Союз» уже зашёл слишком далеко, и его нужно было остановить, вернув ситуацию к более жесткой, управляемой модели.
Для сторонников второго варианта — суверенистов — это стало переломным моментом. До августа 1991 года они еще могли рассчитывать на компромисс: на Союз, в котором республики обладают широкими правами и фактическим верховенством внутри себя. Но попытка переворота показала, что союзный центр, как только получит возможность, попытается восстановить контроль силовым путем. Иными словами, сама идея «обновленного Союза» оказалась скомпрометирована: стало очевидно, что за ней в любой момент может последовать возврат к старой модели.
В этом смысле Всесоюзный референдум 17 марта 1991 года был не просто искажен интерпретацией — он по своей сути оказался референдумом против любых форм централизации и реальной федерации. Формальное «Да» скрывало принципиально иной смысл: большинство голосовало не за Союз как государство, а против верховной власти центра, против подчинения угнетенных народов и против самой идеи единого политического пространства с реальным суверенитетом Москвы.
Так называемое «большинство за сохранение» на деле было неоднородным и состояло не из сторонников единого государства, а из умеренных независимцев. Именно они, в большинстве своем, голосовали «Да», вкладывая в это поддержку не Союза как федерации, а конфедерации — союза независимых государств с номинальным центром. Для них «сохранение» означало лишь сохранение оболочки при фактическом суверенитете республик.
Радикальные же независимцы в эту конструкцию не вписывались и потому голосовали «Нет». Они уже не допускали никаких промежуточных форм и прямо ориентировались на полный разрыв и собственную государственность. Однако и умеренные, и радикальные сходились в главном: никакой реальной федерации, никакого сильного центра и никакого подчинения союзной власти быть не должно.
Именно поэтому формальное большинство «Да» в Всесоюзный референдум 17 марта 1991 года не означало поддержки Союза как государства — оно отражало преобладание различных форм антицентралистской позиции, где расхождение шло не по линии «за или против Союза», а по степени готовности окончательно с ним порвать.
В этом смысле и голосующие «Да», и голосующие «Нет» вносили свой вклад в крах советского тоталитаризма.