Настоящий текст представляет собой ответ на письмо с вопросами, поступившее от одной из братских партий. Поскольку затронутая тема — характер российского капитализма, соотношение государства и капитала, природа постсоветской «приватизации» и классовая сущность режима — имеет принципиальное теоретическое и политическое значение не только для России, но и для всего международного коммунистического движения, мы сочли необходимым перевести этот ответ на русский язык и сделать его достоянием всех наших членов и сторонников.
Этот документ разоблачает все те буржуазные и ревизионистские концепции, которые до сих пор циркулируют среди части товарищей: будто в России якобы утвердился «олигархический капитализм», будто «частный капитал стоит над государством», будто «советский государственный аппарат был уничтожен в 1991 году» и на его месте возник «новый класс капиталистов». Эти взгляды не являются безобидными теоретическими заблуждениями. Они представляют собой прямую идеологическую диверсию, которая объективно служит оправданию нынешнего режима и размыванию классовой линии партии.
В нашей партии подобные ошибочные взгляды уже проявились в форме так называемой «постепенческой оппозиции», которая была полностью политически разгромлена в ходе долгой полемики. Однако рецидивы этих вредных взглядов продолжают всплывать — иногда в завуалированной форме, иногда под видом «конкретного анализа».
Пусть этот текст станет острым теоретическим оружием в руках каждого коммуниста в борьбе против реакционных, отсталых, постепенческих взглядов на российский капитализм.
Редакция сайта РМП
Дорогие товарищи,
Благодарим вас за ваши вопросы.
Относительно вашего вопроса о схеме «залоговых аукционов»:
К середине 1990-х годов многие крупные советские государственные предприятия уже были преобразованы в акционерные общества. Юридически это означало, что предприятия превратились в корпорации, капитал которых разделен на акции. Однако значительная часть этих акций формально оставалась в государственной собственности.
В 1995–1996 годах российское правительство столкнулось с тяжелейшим бюджетным кризисом. Для получения краткосрочного финансирования оно привлекло кредиты у крупных частных коммерческих банков. В качестве залога государство передало контрольные или существенные миноритарные пакеты акций в некоторых из крупнейших и наиболее прибыльных предприятий — прежде всего в нефтяной, металлургической и сырьевой отраслях.
Если правительство не возвращало кредиты в установленный срок, заложенные акции подлежали продаже через аукционы. Именно это и называется в английском языке схемой «кредиты за акции».
Хотя процесс официально преподносился как конкурентные рыночные аукционы, он обладал рядом характерных особенностей:
Те же самые частные банки, которые выдавали кредиты, часто сами организовывали аукционы.
Условия участия были выстроены таким образом, что внешние конкуренты фактически исключались.
Стартовые цены устанавливались значительно ниже реальной рыночной стоимости предприятий.
Во многих случаях присутствовал только один серьезный участник.
В результате, когда правительство, как и ожидалось, не смогло вернуть кредиты, заложенные акции переходили в руки этих банков (или аффилированных структур) по ценам, в разы ниже их реальной экономической стоимости. Таким образом, формально имущество «продавалось на аукционе». По сути же это был контролируемый перевод крупнейших государственных активов в руки узкого круга финансово-промышленных групп.
С чисто юридической точки зрения механизм выглядел соответствующим договорным и аукционным процедурам. Однако решающим фактором было то, что весь процесс — корпоратизация предприятий, установление правил аукционов, судебный контроль и принуждение — оставался полностью под контролем существующего государственного аппарата.
Это означает, что превращение государственной собственности в частную произошло не через самостоятельное развитие частного капиталистического класса, который «завоевал» государство. Оно произошло через государственно-управляемую реструктуризацию имущественных отношений.
В рамках нашей теоретической концепции события 1991 года, к сожалению, не уничтожили бюрократический государственный аппарат. Они лишь реструктурировали форму собственности, сохранив при этом институциональное ядро государственной власти. Главной целью перехода был демонтаж социальных гарантий населения, которые рассматривались как ненужная обуза в новой экономической логике. Это сопровождалось упрощением структур контроля с целью создания более прямого и эффективного механизма извлечения и получения прибыли.
Таким образом, схема «залоговых аукцинов» представляла собой:
превращение бывшей коллективно управляемой государственной собственности в частную капиталистическую собственность под надзором и арбитражем государственной бюрократии, сохранившей контроль над юридическими и принудительными механизмами общества.
В этой интерпретации новая буржуазия сформировалась через государственно-опосредованное перераспределение, а не через автономную капиталистическую революцию против фашистского государства.
Мы хотели бы продолжить ответом на вопрос о социальном происхождении олигархов и о том, в какой мере фигуры вроде Михаила Ходорковского* (признан иноагентом в России, внесен в перечень террористов и экстремистов Росфинмониторинга) и Романа Абрамовича вышли из «нижних социальных слоев», а также о более широкой проблеме формирования новой буржуазии.
Действительно, многие ведущие олигархи не происходили из высших эшелонов советской номенклатуры.
Например: Ходорковский начинал в структурах комсомола, а затем перешел в кооперативный банкинг в период перестройки. Абрамович происходил из скромной среды и вошел в бизнес в конце 1980-х, сначала занимаясь мелкой торговлей и посредническими операциями в кооперативный период.
В социологическом смысле они не были наследственными аристократами советской политической элиты.
Однако это вовсе не означает, что они представляли независимое «народное» буржуазное восстание снизу.
Конец 1980-х создал юридическую серую зону: Закон о кооперативах (1988) разрешил частную прибыльную деятельность. Государственным предприятиям позволили создавать аффилированные коммерческие структуры. Механизмы контроля ослабли, а права собственности остались неопределенными.
Это породило переходное пространство, в котором частное накопление началось внутри и возле (часто паразитически) государственной собственности.
Таким образом, возник экстра-номенклатурный буржуазный слой — но он возник в трещинах трансформирующейся государственной системы, а не вне ее.
В начале 1990-х накопление часто носило полулегальный или откровенно незаконный характер: разграбление активов, экспортный арбитраж, налоговые схемы, манипуляции с ценообразованием, унаследованным от плановой экономики.
Эта фаза напоминала то, что Маркс описывал как «первоначальное накопление» — быстрое и часто беззаконное перераспределение активов (историческая ирония).
Однако этот процесс все равно требовал: доступа к государственным разрешениям, защиты от правоохранительных органов, политического покровительства, участия в приватизационных процедурах, контролируемых государством. Без этого крупномасштабная консолидация была бы невозможна.
Поскольку советская система к 1980-м уже содержала: теневые экономические сети, кооперативное предпринимательство, управленческие элиты с оперативным контролем над предприятиями, неформальные связи между хозяйственниками и партийными чиновниками — распад СССР не создал капитализм из ничего; он лишь легализовал и расширил уже существовавшие неформальные экономические практики.
Таким образом, сошлись два потока:
- Бывшие бюрократические менеджеры, превращавшие административный контроль в собственность. Этот сдвиг ускорился окончательным крахом советского стиля арбитража.
- Возникающие частные посредники и кооперативные предприниматели, входившие в крупномасштабную приватизацию через политические альянсы.
Ключевой вопрос не в том, из скромных ли слоев вышли эти люди, а в том, как они получили контроль над стратегическими активами.
Они получили его не через независимую капиталистическую революцию против государства, а через государственно-спроектированную приватизацию, инсайдерский доступ, схему залоговых аукцинов, административный арбитраж.
Поэтому даже когда олигархи не были изначально частью высшей советской номенклатуры, их подъем был структурно опосредован государственным аппаратом. Новая российская буржуазия была частично экстра-номенклатурной по происхождению, но не автономной по способу формирования.
Она возникла в ходе исторически специфического перехода, в котором бюрократическое государство не было разрушено, а лишь реорганизовано. Преобразование имущественных отношений произошло внутри сохраненного государственного каркаса, который выступал решающим арбитром перераспределения.
Продолжая нашу дискуссию, мы хотели бы уточнить терминологию и дать принципиальную теоретическую формулировку.
Отныне мы будем использовать полные термины: государственно-монополистический капитализм и государственно-бюрократический капитализм. Наш центральный тезис таков:
В современном мире существует не одна универсальная модель развитого капитализма. Существуют как минимум две структурно различные формы: государственно-монополистический капитализм, государственно-бюрократический капитализм.
Они не тождественны, хотя в обоих случаях имеет место тесное слияние государства и капитала.
В классической марксистской теории государственно-монополистический капитализм представляет собой стадию империализма, при которой монополистический капитал доминирует в экономике, государство сливается с монополистическими структурами, а государственные институты служат инструментами организации и защиты интересов монополистического капитала как внутри страны, так и на международной арене.
В этой модели экономическая власть монополий первична, государственный аппарат подчинен интересам монополий, политическая власть выступает концентрированным выражением монополистического капитала. Государство действует как «идеальный коллективный капиталист», но в форме, в конечном итоге подчиненной структурному доминированию монополистического капитала.
В отличие от этого мы определяем государственно-бюрократический капитализм как особую форму капиталистического господства, при которой государственный аппарат представляет собой относительно автономный центр власти. Бюрократия осуществляет контроль над решающими рычагами экономической жизни (финансы, стратегические отрасли, ресурсные потоки). Капиталистическая собственность существует, но ее стабильность и объем обусловлены политической лояльностью и интеграцией в государственную иерархию. Бюрократия функционирует не просто как инструмент монополистического капитала, а как правящий слой, который организует, дисциплинирует и перераспределяет капитал.
В государственно-бюрократическом капитализме государство не просто обслуживает монополии — монополии интегрированы и подчинены внутри централизованной политико-административной структуры; бюрократия задает рамки, внутри которых действует капитал.
Это не означает существования отдельного «бюрократического способа производства». Это остается капитализмом: сохраняется наемный труд, господствует товарное производство, накопление капитала остается движущей силой. Однако структурное место верховенства иное.
Решающее теоретическое различие не в самом факте слияния государства и капитала (оно присутствует в обеих системах), а в направлении подчинения: В государственно-монополистическом капитализме государство структурно подчинено монополистическому капиталу. В государственно-бюрократическом капитализме монополистический капитал структурно подчинен бюрократическому государственному аппарату.
Это различие проявляется в моменты конфликта: может ли крупнейшая капиталистическая группа бросить вызов политической власти и остаться невредимой? Или государство сохраняет окончательную арбитражную власть над имущественными отношениями?
Наш анализ утверждает, что поздняя советская система (после 1956 года) представляла собой форму государственно-бюрократического капитализма. События 1991 года не уничтожили бюрократический аппарат. Рыночные реформы и приватизация ввели элементы, характерные для государственно-монополистического капитализма. Здесь мы вновь обращаемся к анализу Вилли Дикхута позднего советского бюрократического капитализма. Он доказывал, что бюрократические системы могут вводить рыночные реформы не для самоуничтожения, а для того, чтобы поглотить рыночные механизмы, повысить внутреннюю эффективность, преодолеть застой и впоследствии вновь утвердить централизованный контроль. Реформы 1990-х, по нашей интерпретации, действовали именно так. Бюрократическое государство позволило маркетизацию, терпело и даже поощряло частное накопление, интегрировало новые капиталистические группы, а затем, в решающий момент, поглотило и подчинило их.
В 1990-е годы существовала реальная возможность движения России в сторону государственно-монополистической конфигурации. С укреплением власти Владимира Путина эта траектория была обращена вспять. Консолидация централизованной политической власти в 2000-е годы ознаменовала возврат бюрократического примата.
Мы не рассматриваем это как реставрацию «советского социализма». Мы рассматриваем это как уничтожение полностью независимого частного капитала как политической силы, подчинение олигархических групп централизованному государственному аппарату, возврат бюрократического примата над монополистическим капиталом. Независимые политические амбиции олигархов были нейтрализованы. Стратегические сектора были возвращены под прямой или косвенный государственный контроль. Таким образом, государственно-монополистические механизмы не победили старую бюрократическую структуру — они были ею поглощены. Результат — не «чистая» форма ни одной из моделей, а исторически специфический синтез, в котором доминирует государственно-бюрократический капитализм, включивший в себя монополистический капитал.
Если исходить из того, что в современном мире существует только государственно-монополистический капитализм, то все развитые капиталистические системы кажутся структурно идентичными. Но если признать государственно-бюрократический капитализм особой формой, мы можем объяснить различия в стабильности собственности, в формировании элит, в степени автономии капитала, в механизмах империалистической проекции. Это не семантический спор. Это вопрос о внутренней иерархии власти внутри самого капитализма.
Когда мы называем современную российскую систему «нео-советской», это не следует понимать превратно. Мы не имеем в виду восстановление «социалистической» собственности, плановой экономики, административно-командной системы брежневской эпохи или возрождение старой номенклатуры в прежнем виде. Нынешняя система полностью капиталистическая. Однако она обладает структурными чертами, напоминающими позднее советское государственно-бюрократическое господство: централизованная политическая власть, примат силовых структур, иерархическая вертикаль принятия решений, подчинение основных экономических классов политической лояльности, стратегическое использование государственных корпораций как инструментов империалистической политики государственно-бюрократической буржуазии.
Поэтому это не «нео-брежневщина» в смысле застойного воспроизводства. Это модернизированный бюрократически-капиталистический режим, который инкорпорировал рыночные механизмы, сохранив при этом централизованное верховенство.
Новизна — в синтезе: капиталистическое накопление остается экономическим двигателем, но бюрократическое государство определяет допустимые рамки накопления. Частный капитал существует, но не как независимый политический полюс.
После того как бюрократическое государство вновь утвердило внутреннее доминирование, возникла новая внешняя динамика. Консолидированный государственно-бюрократический капитализм стремится к концентрации стратегических секторов под политическим контролем, мобилизации финансового и промышленного капитала для империалистических целей, расширению влияния за пределы страны через энергетику, оружие, инфраструктуру и силовые соглашения. Это и есть основа того, что мы характеризуем как новый империализм.
Это не копия классического западного империализма, где господствует автономный финансовый капитал. Это и не советский идеологический блоковый экспансионизм. Это государственно-направленная внешняя экспансия, использующая монополистический капитал как инструмент государственной стратегии, подкрепленная централизованной политической властью.
В такой конфигурации внешняя экспансия укрепляет внутреннюю сплоченность. Империалистическая проекция становится механизмом стабилизации бюрократически-капиталистического порядка.
В марксистской теории фашизм долгое время рассматривался как сугубо историческое явление. Однако уже в докладах Георгия Димитрова Коммунистическому Интернационалу подчеркивалось, что фашизм принимает различные формы в зависимости от национальных условий и классовых конфигураций.
Долгое время в нашей партии существовала линия, согласно которой фашизм — исключительно явление 1920–1940-х годов. За последние два года эта позиция была полностью раскритикована и политически разгромлена. Ваше предыдущее письмо, которое поставило под сомнение узко-историцистскую трактовку фашизма, было абсолютно верным в методологическом отношении. Оно заставило нас пересмотреть: является ли фашизм зафиксированным историческим эпизодом или же воспроизводящейся формой буржуазного господства в условиях острого кризиса. Мы теперь считаем, что фашизм не ограничен конкретным веком. Это форма буржуазной диктатуры, которая может возникнуть вновь всякий раз, когда обостряются классовые противоречия и правящие блоки стремятся реорганизовать власть.
Для углубления анализа мы опираемся на формулировку, связанную с Абидэлем Гусманом (Гонсало), который дал структурное понимание фашизма за пределами поверхностного насилия.
Согласно этой концепции фашизм определяется не прежде всего репрессиями или жестокостью. Насилие — лишь ингредиент, но не сущность. Сущность — в вызове и демонтаже либерально-демократического порядка при одновременном представлении существующих институтов как «естественных» и вечных. Фашизм мобилизует переработанные идеологические формулы прошлого для противодействия массовой борьбе. Он возвышает принципы «человек, собственность, семья» наряду с Государством, Церковью и Армией как столпами национальной судьбы. Важно, что фашистские правительства часто избегают открыто называть себя фашистскими. Их природа раскрывается не в риторике, а в структурных целях и идеологической функции.
Эта рамка помогает прояснить современные процессы: в государственно-монополистическом капитализме фашизм часто выступает как авторитарная реструктуризация внутри электорально-демократических оболочек. В государственно-бюрократическом капитализме фашизм проявляется как корпоратистско-этатистская консолидация, центрированная на бюрократическом верховенстве.
P. S.
Недавнее юридическое наступление против частной компании «Кубаньгрузсервис» (КГС) в Краснодарском крае (февраль 2026 года) служит практическим подтверждением нашей теоретической рамки. Этот случай позволяет перейти от абстрактных категорий к конкретному анализу функционирования модели Государственно-Бюрократического Капитализма (ГБК).
Иск Генеральной прокуратуры об изъятии активов КГС — предприятия, приватизированного 30 лет назад и имеющего трудовой коллектив более 150 акционеров, — наглядно показывает, что в России собственность не «священна» и не «неотчуждаема» в классическом буржуазном смысле.
Мы наблюдаем переход от «абсолютной» частной собственности к «условной». Как средневековый феод, владение предоставляется и сохраняется только при условии политической лояльности бюрократическому центру. Способность государства аннулировать 30-летний юридический статус доказывает, что бюрократия остается настоящим собственником, а «бизнесмен» — лишь временным администратором.
То, что государство называет «национализацией», на деле является переходной зоной для ротации активов. Государство изымает актив у «старых» владельцев (поколения 1990-х или трудовых коллективов), «очищает» его от предыдущих юридических обязательств и затем реприватизирует новым, лояльным группам, связанным с нынешним бюрократическо-силовым аппаратом.
Страх работников, что транспортный узел будет снесен под торговый центр, ярко высвечивает суть элиты ГБК. В отличие от промышленных капиталистов, стремящихся расширять производство, бюрократический «менеджер» часто превращает производственные активы в объекты рентного извлечения (недвижимость, торговля, земельная спекуляция).
Если в Государственно-Монополистическом Капитализме (ГМК, западная модель) монополии «покупают» политиков, то в российской модели ГБК политический центр сам назначает «менеджеров» для надзора за монополиями. Бюрократия не служит капиталу — она его организует, дисциплинирует и, при необходимости, ликвидирует отдельные капиталы ради сохранения стабильности всей системы.
Дело КГС иллюстрирует долгосрочные последствия провалившейся «революции» 1991 года. Отсутствие люстрации и сохранение советского судебно-силового аппарата (ФСБ, прокуратура, суды) гарантировало, что «институциональное ядро» бюрократического государства осталось нетронутым. Нынешние этатистские черты российского капитализма были спроектированы людьми, чье профессиональное мировоззрение сформировалось в системе абсолютного государственного контроля. Они строили рынок не для освобождения капитала, а для того, чтобы дать государству более гибкий инструмент самосохранения.
Оппозиция работников КГС государственному изъятию доказывает: при ГБК «государство» — это не прогрессивная альтернатива «частнику». Для рабочего государство является еще более грозным эксплуататором, поскольку сочетает экономическое давление со всей мощью административно-полицейской машины.
Борьба должна быть направлена не только против отдельных «олигархов», но против единого блока бюрократическо-монополистической элиты. Любая тактическая поддержка «национализации» в рамках нынешнего режима — это ловушка, которая лишь укрепляет фашистско-этатистскую консолидацию власти.
Российская маоистская партия