Роман Галенкин
Можно ли назвать Николая Чернышевского первым российским марксистом? На наш взгляд этот вопрос куда более сложный, чем кажется на первый взгляд.
Прежде всего хотелось бы сказать о самом термине «марксизм» в контексте той эпохи. Вплоть до самой смерти Николая Чернышевского (1889) указанный термин носил скорее ироническую, местами негативную коннотацию (через это же первоначально прошли и «ленинизм», и «маоизм»). Известно, что и сам Карл Маркс шутил по этому поводу, говоря, что ««я знаю только то, что сам я не «марксист»»[1]. Сам Фридрих Энгельс не употреблял в своих публичных работах слово «марксизм» в положительном контексте до 1894 года[2].
В этом смысле и сами великие марксисты той эпохи (Фридрих Энгельс, Вильгельм Либкнехт, Август Бебель) не были марксистами. А вот те люди, которые публично себя марксистами называли (вроде членов редакции газеты «Sachsische Arbeiter-Zeitung»), на деле ими не являлись. Естественно, что в тех исторических условиях Николай Чернышевский не мог назвать сам себя марксистом. Но это лишь формальная сторона дела.
Хорошо известна формулировка о Николае Чернышевском как о «великом социалисте-утописте», который так и не смог «подняться до диалектического материализма Маркса и Энгельса»[3].
К сожалению, мы склонны при этом забывать, в каких исторических обстоятельствах была написана эта фраза. Владимир Ленин был великолепно знаком с теми трудами Николая Чернышевского, которые были опубликованы в журнале «Современник» до 1862 года (до его ареста). При этом по объективным причинам Владимир Ильич не был знаком с большинством текстов (преимущественно художественными произведениями), которые были написаны Николаем Гавриловичем после ареста и вплоть до своей смерти. Их активная публикация началась уже после смерти Ленина и продолжалась на протяжении десятилетий. Не были известны и многие воспоминания о Чернышевском, которые позволяли глубже раскрыть его взгляды в период нахождения на каторге.
Ошибка многих исследователей, на наш взгляд, заключается в том, что при анализе социально-политических идей Николая Чернышевского они отказываются от марксистского положения о том, что любое явление, любой предмет находятся в постоянном развитии через единство и борьбу противоположностей. Отрицается сама возможность того, что после ареста (в новых общественных условиях) взгляды Николая Чернышевского могли сэволюционировать и революционизироваться (совершить качественный скачок).
Если брать Чернышевского не во всей совокупности и в развитии, а только лишь Чернышевского до 1862 года, то вывод о нем как о «великом социалисте-утописте» будет неизбежен и правилен. Этим мы не хотим сказать, что ленинское понимание мысли Чернышевского было субъективно-ограниченным. Оно было полным относительно определенной эпохи и вместе с тем исторически-ограниченным в контексте бесконечного процесса развития материальной вселенной. Главным виновником этого был царизм, прятавший в своих потаенных архивах, бесценные работы великого российского революционера. Только лишь его свержение создало предпосылки для более глубокого понимания идей Николая Чернышевского.
Еще Фридрих Энгельс писал, что «с каждым составляющим эпоху открытием даже в естественноисторической области материализм неизбежно должен изменять свою форму»[4]. Это в еще большей степени относится к открытиям в других областях. Вновь обретенные труды Николая Чернышевского ставят перед диалектическим материализмом задачу заново проанализировать его философско-политическое наследие.
Не стоит забывать, что в XIX веке были люди, которые приходили к марксизму параллельно с Карлом Марксом и Фридрих Энгельсом, путем собственных размышлений. Среди таких был, например, Иосиф Дицген: «рабочий, самостоятельно пришедший к диалектическому материализму, то есть к философии Маркса»[5]. Этот трудный путь, конечно, накладывал определенные отпечатки в мировоззрении Иосифа Дицгена. Владимир Ленин признавал, что «его способ выражений часто неточен, что он часто впадает в путаницу»[6], но при этом никогда не отрицал того факт, что при всем при этом Иосиф Дицген – диалектический материалист.
Отличие диалектического материализма Карла Маркса и Фридриха Энгельса от иных форм диалектического материализма заключается в том, что их диалектический материализм является наиболее дистиллированным, наиболее чистым по своей сути. Но это не означает, что иные формы диалектического материализма перестают ими являться. «В действительности бывают разные марксисты: есть 100-процентные марксисты, 90-процентные марксисты, 80-процентные марксисты, 70-процентные марксисты, 60-процентные марксисты, есть 50-процентные марксисты, а некоторые люди — лишь 10-процентные марксисты, 20-процентные марксисты»[7]. Иосиф Сталин, например, плохо понимал диалектику, был 70-процентным марксистом и при этом являлся классиком марксизма.
Но вопрос наш остается прежним: смог ли Николай Чернышевский самостоятельно прийти к марксизму? Или же убожество русской жизни помещало ему это сделать?
Нам хотелось бы начать с несколько необычного угла и воспроизвести тут слова Анатолия Луначарского об Иване Скворцове-Степанове:
«Но в этом–то и было счастье всего этого поколения, что европеизация нашей страны сделала такие успехи, которые обеспечивали и европеизацию нашего революционного движения. Этот человек, бывший почти самоучкой (изучавший в то время, например, новые языки и уже успевший в совершенстве овладеть немецким языком), проделывал гигантскую работу во всех направлениях. Еще до того, как перешел к марксизму, он, так сказать, был марксистом по Чернышевскому. Марксистский материализм, диалектический материализм он принял с глубочайшей радостью. Он чутко понял, что эта более высокая форма материализма разбивает некоторую мертвенность; некоторый метафизический застой, некоторую чрезмерную вещность старого материализма»[8].
Из этого текста, написанного Анатолием Луначарским в 1928 году, следует, что Иван Скворцов-Степанов до прихода к Марксу успел стать путем самостоятельного труда марксистом в духе Чернышевского. Этот стихийный «чернышевщинский марксизм» являлся для Ивана Скворцова-Степанова естественной подготовкой к системному марксизму Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Таким образом, для Ивана Скворцова-Степанова это был не переход от одного мировоззрения к другому, а восхождение на более высокую и теоретически совершенную ступень в рамках общей, единой линии его взглядов. Выражаясь современным языком, чтобы от Николая Чернышевского перейти к Карлу Марксу не нужно совершать эпистемологический разрыв.
На каких основаниях Анатолий Луначарский считал возможным причислить Николая Чернышевского к марксистам? Поскольку сам Анатолий Васильевич в своих поздних работах не дал развернутого обоснования этого тезиса, нам предстоит самостоятельно его проанализировать.
Как известно, главные противоречия между марксистами и народниками концентрировались вокруг ряда фундаментальных вопросов: кому быть движущей силой грядущей российской революции, каковы судьбы капитализма в стране и насколько необходим буржуазно-демократический этап в революции для перехода к социализму.
Утопический проект Николая Чернышевского состоял в том, что Россия, минуя капитализм, могла бы прийти к социализму через крестьянскую общину, преобразованную силой освободительной крестьянской революции. Такую линию Николай Гаврилович твердо проводил в «Современнике» и в своих подпольных декламациях, изданных до его ареста.
«К топору зовите Русь» — вот известный лозунг той исторической эпохи.
Практика показала, что такая стратегия была ошибочной. Пожар народной войны не вышел дальше нескольких сел в Чембарском уезде. Крестьянство оказалось не способным быть классом-гегемоном в революции. Это же продемонстрировало и поражение восстание Кастуся Калиновского. Всеобщая крестьянская революция оказалась утопией. Ей не хватало руководящей роли рабочего класса и его партии. Но что было делать, если в ту историческую эпоху пролетариат в России только лишь зарождался? Какая в таком случае у революционной партии должна быть стратегия в тех условиях?
Мы думаем, что в этот момент начинается тот разлом между народниками и Николаем Чернышевским, который в конечном итоге приводит его к марксизму в самобытной его форме.
Ученики Николая Чернышевского, ограниченные рамками метафизического материализма и догматического мышления, отказались от коренного пересмотра несостоятельной революционной доктрины «Современника». стали пытаться ее каким-то образом улучшить. Их подход заключался в том, чтобы латать ее ветхую основу, подливая новое вино в старые, уже прохудившиеся мехи. В результате получалось только хуже.
«Что же показала эта попытка «хождения в народ»? Она показала, что представления Бакунина о крестьянстве как главном революционном элементе России, как о природном социалисте и бунтаре оказались неправильными. Огромная масса революционных сил была растрачена напрасно, без пользы для революции. Учение Бакунина не только не направило народников по правильному пути, но и сбило их с той более правильной дороги, на которую звал до этого Чернышевский. К тому же Бакунин учил, что никакой борьбы за политическую свободу вести не надо, что эта борьба будет только «отвлекать» от социалистической («социальной») революции. Бакунин учил, что Россия сразу, минуя буржуазно-демократическую революцию, совершит всенародный бунт, уничтожит всякое государство и перейдет к анархии. Это учение сбивало с толку участников движения и принесло несомненный вред революционной борьбе с царизмом»[9].
Именно эту ситуацию имел в виду Владимир Ленин, когда говорил о том, что народники сделали шаг назад относительно идей Николая Чернышевского. Революционеры-семидесятники (как фракция бунтарей, так и фракция постепенцев) были еще более далеки от правильного понимания российской действительности, чем революционеры-шестидесятники. Михаил Бакунин, Николай Михайловский, Петр Лавров – это догматики и эпигоны. Именно поэтому они стоят от большевиков гораздо дальше, чем Николай Чернышевский и его «барские крестьяне». «Присоединение народничества к наследству и традициям наших просветителей оказалось в конце концов минусом»[10].
В отличие от своих «учеников» Николай Чернышевский не стал повторять зады минувших дней. Убедившись в том, что его стратегия себя не оправдала, он отказался от бесполезных попыток переработать ее. В его голове рождается иная концепция социальной революции в России. Примечательно, что ее ключевые контуры удивительным образом перекликались с идеями, разрабатывавшимися в тот же период Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом. Уже в одном этом отказе от закостеневших форм прошлого и проявился переход Николая Чернышевского от материализма метафизического к диалектическому.
«Николай Чернышевский разработал стратегию, основанную на идее катастрофического разрыва с существующим строем. Он полагал, что что в условиях патриархального крестьянского общества даже при колоссальных усилиях массовая работа не сможет достигнуть той широты, которая позволит сделать качественный революционный скачок. Азиатское деспотическое правительство будет пресекать все попытки борьбы на корню. Рассчитывать можно только на резкий кризис, сильное потрясение, «освежающую грозу», способную привести к действительным изменениям в обществе.
Николай Гаврилович был убежден, что, если бы царизм потерпел сокрушительную катастрофу от передовых европейских держав, подобную прусской катастрофе 1806 года, если бы вражеские войска захватили Кронштадт, Санкт-Петербург и Москву, это стало бы мощным катализатором социальных преобразований. Катастрофа в этом смысле не была угрозой, а напротив, представляла собой единственную реальную возможность слома старого порядка и создания нового общества.
Таким образом, для революционеров было важно не просто ждать благоприятного момента, а действовать, ускоряя события, которые могли бы привести к неизбежному разрыву с прошлым. И если такой момент зависел от внешних потрясений, то следовало внимательно следить за теми, кто наносил удары по старому миру, и делать все возможное, чтобы эти удары оказались как можно более разрушительными. Изнутри страны систематически делать это было, в сущности, невозможно. Именно поэтому всю свою предыдущую общественную работу Николай Чернышевский называл вещью в высшей степени бесполезной, ненужной, глупой»[11].
Соседи Николая Чернышевского по каторге неоднократно называли такой ход мыслей бланкистским, а не марксистским. Но тут нужно понимать само значение слова «бланкизм». Этот термин прошел через такие же перипетии и смену тональностей, что и «марксизм». Хорошо сказал об этом в своей книге Юрий Стеклов, когда отметил, что Николай Чернышевский относился к «бланкизму не в том смысле, какой это слово получило впоследствии и доныне употребляется в разговорном языке, а в том смысле, в каком понимал его Маркс, когда признавал бланкистов истинными представителями революционного пролетариата»[12].
Так как же нам соотнести бланкизм и марксизм в Чернышевском? И существовало ли вообще между этими двумя учениями в условиях самодержавной России какое-либо антагонистическое противоречие? Эти вопросы смог разрешить Фридрих Энгельс в письме Вере Засулич:
Ситуация в России после убийства Александра Второго «это один из исключительных случаев, когда горсточка людей может сделать революцию, другими словами, одним небольшим толчком заставить рухнуть целую систему, находящуюся в более чем неустойчивом равновесии, и высвободить актом, самим по себе незначительным, такие взрывные силы, которые затем уже невозможно будет укротить. И если когда-либо бланкистская фантазия — вызвать потрясение целого общества путем небольшого заговора имела некоторое основание, так это, конечно, в Петербурге. Я не говорю — в России, так как в провинции, вдали от административного центра, такой переворот не нужен»[13].
Иными словами, российский марксизм доплехановской поры (как стратегия на пути к социализму) признавал правильной бланкистскую тактику в конкретных исторических условиях самодержавной России. В этом важнейшем аспекте Николай Чернышевский теснейшим образом соприкасался с Фридрихом Энгельсом. Рассмотрим это соприкосновение чуть более подробно.
Классики марксизма много писали о русской революции. Для нас важно то, что они мыслили о ней иначе, чем о революции в Европе; не как о постепенном перерастании количества в качество, а как о резком обвале, подобном катастрофе. Только мощные потрясения способны открыть путь к ломке старого порядка. Фридрих Энгельс говорил об этом прямо: «на русскую революцию можно рассчитывать лишь после серьезнейших поражений русской армии»[14].
В условиях патриархального крестьянского общества, в котором еще нет организованного рабочего класса, любые силы, наносящие удары по царизму, объективно играли прогрессивную роль. Карл Маркс формулировал это предельно недвусмысленно: «безразлично, по каким мотивам стреляет в русских твой сосед — по черно-красно-золотым или революционным»[15]. По этой причине Карл Маркс и Фридрих Энгельс видели неизбежным, что в конфликте с Россией Турция и Англия окажутся на стороне сил, объективно работающих на революцию — не из симпатии к ней, а из собственных противоречий с режимом в России. Особое значение Карл Маркс и Фридрих Энгельс придавали борьбе угнетенных народов против гнета русского самодержавия. Карл Маркс писал, что главная задача Русской секции Интернационала — работать ради польского дела, то есть избавлять Европу от «тягостного соседства»[16] с русской монархией.
Не лишним будет заметить, что эту тактику для эпох, характеризующихся пассивностью народной массы, Владимир Ленин и считал «единственно возможной»[17]. Вот и выходит, что Николай Чернышевский собственным умом дошел до той революционной тактики, которая является единственно правильной и допустимой относительно того уровня развития общества, в рамках которого он жил. Если Фридрих Энгельс считал, что бланкизм является неизбежной частью марксизма в условиях азиатского русского деспотизма, то как мы можем тогда требовать от Николая Гавриловича, чтобы он поднялся до концепции пролетарской революции в европейском смысле? В условиях вилюйской ссылки он смог подняться на ту же наивысшую ступень понимания имманентных законов российской революции, что и Карл Маркс вместе с Фридрихом Энгельсом. Именно в этом смысле, Николай Чернышевский выступал перед нами уже не как лидер крестьянской революции, а как «истинный представитель революционного пролетариата»[18].
Известно, что бланкизм в Европе был тем более прогрессивным, чем более отсталым было рабочее движение. Это же относится и к той революционной тактике, которая была разработана Николаем Чернышевским. Когда российское общество стало выходить из летаргии, то и российский марксизм стал становиться более европейским. Возникла новая тактика, которая, в конечном итоге, приведет страну к победе Октябрьской революции. Но Владимир Ленин, критикуя народовольцев и народоправцев, никогда не говорил о том, что путь РСДРП(б) мог быть применим в условиях более отсталого общества. Он говорил о том, что метод народовольцев не имманентно неправильный, а неправильный постольку, поскольку стал методом из прошлого. Если бы кто-то в России образца 1869 года решил бы организовать свою эйзенахскую рабочую партию, то это был бы чистой воды «левый» оппортунизм.
Проблема Николая Чернышевского в его «учениках»-эпигонах. Всеволод Чернов, к ужасу многих народников, например, говорил, что является учеником Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Суть тут в том, что он действительно был именно что «учеником» Карла Маркса и Фридриха Энгельса, а не марксистом, поскольку догматически воспроизводил их теории относительно России в тех исторических условиях, когда они уже перестали быть актуальными. Снова перед нами предстает метафизический материализм! Догматики не способны понять, что в зависимости от эпохи меняется и тактика.
Владимир Ленин говорил, что самая суть марксизма — это «конкретный анализ конкретной ситуации»[19]. А конкретному анализу мысли Николая Чернышевского порой очень мешает «жирондистская робость буржуазного интеллигента, психология которого так часто прорывается среди современных социал-демократов»[20].
Вклад Николая Гавриловича в развитие марксистской мысли и революционной практики поистине уникален и до сих пор недостаточно оценен. Находясь в условиях жесточайшей цензуры царской России на сибирской каторге, он сумел, по сути, самостоятельно прийти к ряду ключевых выводов научного социализма и, главное, разработать единственно правильную для отсталой страны азиатского деспотизма стратегию пролетарской революции, которая учитывала реальное соотношение классовых сил.
Трагедия заключалась в том, что эту стратегию невозможно было изложить открыто: любой прямой текст немедленно отправился бы в печку цензора или жандарма. Поэтому Николай Чернышевский был вынужден прибегать к сложнейшей системе эзопова языка, аллегорий, намеков и «двойного дна», пряча революционную программу в художественных произведениях и даже в переводах. На деле эти повести, рассказы, пьесы были настоящими энциклопедия революционной тактики.
В нужное время они оказались неизвестными широкому кругу революционеров. Молодые марксисты (включая многих будущих большевиков) знали Николая Чернышевского в основном как «утопического социалиста» и демократа 1860-х годов, но глубинный, зашифрованный смысл его более поздних трудов оставался нераскрытым. В результате русское революционное движение долгие годы шло ощупью, теряя время на схоластические споры и бесполезную работу.
Известно, что в ссылке Николай Чернышевский «о Марксе (и Энгельсе) часто упоминал, как о замечательно талантливом сотруднике газеты, и отзывался о нем всегда с большой похвалой, как о последовательном и крайнем ученике Фейербаха»[21]. Для Николая Чернышевского формула «крайний ученик Фейербаха» была высшей похвалой: она означала человека, который не просто воспринял антропологический материализм Фейербаха, а довел его до самых радикальных, революционных следствий, отбросив всякие половинчатость и компромиссы.
Сам Людвиг Фейербах в последние годы жизни (живя уже в глубокой бедности) был вынужден признать, что марксизм является логическим завершением и преодолением его собственной философии. Учитывая это, а также то, с каким пиететом Николай Чернышевский относился и к Людвигу Фейербаху, и к Карлу Марксу как к «крайнему» продолжателю фейербахианской линии, вполне естественно предположить, что в последние, самые зрелые годы своей жизни Николай Чернышевский внутренне прошел тот же путь, что и его любимый учитель — от революционного фейербахианства образца 1862 года к еще не декларативному признанию правоты научного социализма, но к его внутреннему пониманию (насколько это было возможно в рамках отсталого российского общества) как высшей и окончательной формы материалистического мировоззрения. Об этом говорит, по крайней мере, логика интеллектуальной эволюции самого Николая Гавриловича.
Один из самых ярких и убедительных примеров перехода Николая Чернышевского к научному социализму — его поразительно точный прогноз хода и исхода Франко-прусской войны, сделанный в 1870 году, за несколько месяцев до ее начала. Находясь в изоляции, без свежих газет и почти без книг, как вспоминал очевидец его ссыльных бесед Вячеслав Шаганов, он не только предсказал молниеносное поражение Франции при Седане и крах Второй империи, но и — что особенно важно — возникновение Парижской Коммуны как первой в истории попытки диктатуры пролетариата и ее неизбежное поражение из-за отсутствия союза с крестьянством и изоляции от провинции[22].
При этом Николай Чернышевский сохранял критическую дистанцию к форме, а не к сути марксизма. По воспоминаниям Николая Виташевского, он говорил, что «Маркс напрасно употреблял трилогический философский метод Гегелевский метод: все, что он сказал, можно изложить гораздо проще и яснее. Но историческая часть работ Маркса — прекрасна»[23]. Критика касалась именно гегелевской диалектической «оболочки», которую Чернышевский считал избыточной и усложняющей суть дела, но не содержания экономического и исторического анализа. Такой подход типичен для самостоятельно пришедших к научному социализму мыслителей (вспомним хотя бы Иосифа Дицгена): они часто отвергают «школярский» гегельянский язык, но полностью принимают материалистическое понимание истории и классовой борьбы. Таким образом, перед нами именно марксизм Николая Чернышевского — не буква «Капитала», а его дух, выработанный в совершенно иных общественных и интеллектуальных условиях.
В этом смысле всю историю русского марксизма правильнее представлять не как простую «прививку» западноевропейской теории на русскую почву, а как внутреннюю диалектическую линию, выросшую из самой российской действительности:
Тезис — самобытный марксизм Николая Чернышевского (1864–1889): внешне не декларируемый, но внутренне понятный научный социализм, рожденный независимо и раньше широкого распространения трудов Карла Маркса в России; марксизм, который делает ставку не на «чисто пролетарскую» революцию (просто потому, что пролетариата почти нет), а на катастрофический слом азиатского деспотизма и использование внешнего военного поражения как катализатора социальной революции. Это марксизм без цитат из Маркса, без гегелевской триады. Это марксизм, выкованный в казематах и на каторжных нартах.
Антитезис — западнический, «школьный» марксизм Плеханова и меньшевиков (1883–1903), который объявляет Николая Чернышевского «утопистом» и «докапиталистическим романтиком», требует обязательного и долгого капиталистического развития, отвергает союз с крестьянством и считает любую мысль о возможности социализма в одной стране «народнической ересью».
Синтез, отрицание отрицания — ленинизм (1902–1924), который возвращается к Николаю Чернышевскому, снимает и сохраняет его главные открытия, но уже в эпоху империализма и индустриального пролетариата: гегемонию рабочего класса при сохранении союза с крестьянством, возможность социалистической революции в одной, отдельно взятой отсталой стране, революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства как переходный этап к социализму.
Тут нам хотелось бы выразить свое отношение к критическим выпадам Георгия Плеханова (законно признанного первого русского марксиста) против Николая Чернышевский. Это был исторически необходимый, который именно потому и должен был появиться, чтобы бескомпромиссно и даже жестоко «пнуть» Николая Чернышевского, вытеснить его из революционного канона, объявить «утопистом», «докапиталистическим романтиком» и «народнической ересью».
Этот антитезис был необходим: чтобы очистить марксизм от всякой примеси «русского социализма» и крестьянской романтики; чтобы впервые ввести в русский оборот всю строгую научную систему Карла Маркса — с прибавочной стоимостью, с закономерностями капиталистического накопления, с европейской последовательностью стадий; чтобы воспитать первое поколение профессиональных марксистов, свободных от иллюзий общины и от веры в «особый путь»; чтобы, наконец, поставить крест на старой тактике 1860–1870-х и тем самым создать условия для будущего диалектического снятия.
Без этого резкого, почти иконоборческого отрицания Николая Чернышевского не было бы и ленинского возвращения к нему. Георгий Плеханов должен был сначала низвергнуть Чернышевского с пьедестала, чтобы Владимир Ленин потом смог поднять его на еще более высокий пантеон. Именно поэтому антитезис Георгия Плеханова — не ошибка и не предательство, а необходимая, болезненная, но спасительная историческая работа. Без нее синтез был бы невозможен.
Сегодня, когда общество вновь погрузилось в тяжелый, почти летаргический сон, когда политическая воля парализована, а догматики твердят, что сегодня все точно так же, как сто лет назад, нам жизненно необходимо вернуться к урокам Алексеевского равелина — к тому марксизму, который рождался в полной темноте одиночной камеры, без цитатников и партийных съездов, без иллюзий о «постепенном развитии» и с абсолютной ясностью: меньше постепенщины, больше Чернышевского — больше катастрофического слома, эзопова языка, способного пройти сквозь любую цензуру, и революционной воли, готовой использовать национальный кризис как трамплин к социализму даже в условиях, когда пролетариат еще едва виден на горизонте.
[1] Ф. Энгельс, «Ответ редакции «sachsische arbeiter-zeitung» в редакцию газеты «sozialdemokrat»
[2] Ф. Энгельс, «Социализм международный и социализм итальянский».
[3] Н. Мещеряков, «Ленин о Чернышевском»
[4] Ф. Энгельс, «Людовик Фейербах и конец классической немецкой философии»
[5] В. Ленин, «К двадцатипятилетию смерти Иосифа Дицгена».
[6] В. Ленин, «Материализм и эмпириокритицизм»
[7] Мао Цзэдун, Выступление на проходившем в Москве совещании представителей коммунистических и рабочих партий социалистических стран
[8] А. Луначарский, «О замечательном человеке Иване Ивановиче Скворцове-Степанове»
[9] Е. Ярославский, «Анархизм в России»
[10] В. Ленин, «От какого наследства мы отказываемся?»
[11] Р. Галенкин, «Заметки на письмах (без адреса)».
[12] Ю. М. Стеклов, «. Г. Чернышевский: его жизнь и деятельность»
[13] Ф. Энгельс, «Письмо Вере Засулич от 23 апреля 1885 года»
[14] Ф. Энгельс, «Письмо Августу Бебелю от 13 сентября 1886 года»
[15] К. Маркс, «Письмо Фердинанду Лассалю от 2 июня 1860 года»
[16] К. Маркс, «Письмо Фридриху Энгельсу от 24 марта 1870 года»
[17] В. Ленин, ««Ю. М. Стеклов. «Н. Г. Чернышевский, его жизнь и деятельность (1828—1889)»»
[18] Там же
[19] В. Ленин, ««Коммунизм» «журнал коммунистического интернационала для стран юго-восточной европы» (на немецком языке).
[20] В. И. Ленин, «Один шаг вперед, два шага назад».
[21] В. Шаганов, «Н. Г. Чернышевский на каторге и в ссылке»
[22] Там же
[23] H. А. Виташевский, «Воспоминания о Н. Г. Чернышевском»